Телефон зазвонил ровно в два часа дня. Вера отложила книгу и потянулась к экрану — высветился незнакомый номер. Она нажала кнопку приёма, совершенно не подозревая, что следующая минута разделит её жизнь на «до» и «после».
— Вера Сергеевна? Это Константин, я работаю с вашим мужем. Мне нужно вам сообщить...
— Здравствуйте. Да, слушаю вас. Что-то случилось?
— У Дмитрия прямо на рабочем месте оторвался тромб. Реанимация приехала через четыре минуты, но... Его не удалось спасти. Мне бесконечно жаль.
Вера молчала. Она смотрела на календарь, который висел на стене — первое апреля. Губы задрожали, но слова нашлись сами.
— Константин, сегодня первое апреля. Это очень жестокая шутка. Передайте Диме, что я обиделась, ладно?
— Вера Сергеевна, пожалуйста, послушайте. Я понимаю, как это звучит. Но я бы никогда... никогда не стал шутить такими вещами.
— Нет, подождите. Подождите. Вы ведь ошиблись? Может быть, это не он? Может, вы перепутали? Дима здоровый, крепкий мужчина, ему двадцать восемь лет, у него не может быть никаких тромбов!
— Мне очень тяжело это говорить. Но это точно он. Тело уже... увезли. Примите мои глубочайшие соболезнования.
Телефон выскользнул из руки и ударился об пол. Вера сползла с дивана на ковёр, обхватила колени и закачалась, как маленькая девочка. Звук, который вырвался из её горла, не был ни криком, ни плачем — это был стон раненого зверя.
Она набрала номер Димы семнадцать раз подряд. Гудки шли, но никто не брал трубку. До полуночи Вера сидела в прихожей на полу, уставившись на входную дверь. Ждала, что ключ повернётся в замке и войдёт он — улыбающийся, уставший, живой.
Он не вошёл.
В морг Веру не пустили, сколько бы она ни просила. Она увидела мужа только в день похорон — в деревянном гробу, обитом белым шёлком, с восковым неподвижным лицом, от которого хотелось отвернуться и одновременно прижаться к нему навечно.
— Димочка. Димочка, открой глаза. Пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза, — Вера шептала, склонившись над гробом, гладя его холодный лоб.
— Верочка, пойдём, не надо. Пойдём, родная, — свёкор Николай осторожно обнял её за плечи и потянул назад.
— Не трогайте меня! Он спит! Он просто спит! Его нужно разбудить!
Она рванулась обратно, бросилась на тело мужа. Кто-то рядом охнул. Кто-то заплакал громче. Вера обхватила Дмитрия, прижалась щекой к его груди и ждала стука сердца, которого больше не было.
— Верочка, прошу тебя, — Николай снова оттащил её, прижал к себе, его голос дрожал. — Прими это. Надо принять. Его уже не вернуть.
— Я не хочу! Не хочу принимать! Опустите меня в землю вместе с ним! Без него мне некуда идти!
Свекровь Татьяна стояла рядом, держась за ограду, белая как мел. Она не плакала — слёзы закончились ещё вчера. Мать Веры, Людмила, поддерживала дочь с другой стороны, а отец, Геннадий, стоял чуть поодаль, сжав зубы так, что желваки ходили ходуном.
Когда стали закрывать крышку гроба, Вера закричала так, что вздрогнули даже могильщики. Ей дали понюхать нашатырь — она отмахнулась. Дали второй раз — потеряла сознание. Привели в чувство уже в машине.
— Мам, — прошептала Вера, приходя в себя. — Забери меня к нему. Мне нечем дышать.
— Доченька. Ты будешь дышать. Ты должна дышать, — Людмила сжимала её ладони. — Ради него. Ради всего, что у вас было.
*
Пустая квартира встретила её тишиной. На вешалке в прихожей висела куртка Димы. В ванной стоял его стакан с зубной щёткой — синей, с потрёпанной щетиной. На тумбочке лежали его часы, которые он снял утром перед уходом и больше не надел.
Вера легла на его сторону кровати, уткнулась лицом в подушку и лежала так день, два, три. Телефон звонил постоянно. Чаще других высвечивалось имя «Игорь — работа».
На четвёртый день она ответила.
— Вера, привет. Слушай, я понимаю, у тебя горе, но мне нужны доступы к базе данных по заказам. Я без них как без рук. Клиенты звонят, а я не могу ничего найти.
— Игорь, я похоронила мужа четыре дня назад.
— Да, я в курсе, мне жаль. Но работа стоит, понимаешь? Руководство спрашивает. Мне сказали, что я временно за тебя, а я половину процессов не знаю. Ты хотя бы по телефону подскажи, а?
— Хорошо. Я пришлю пароли на почту.
— И ещё, Вера. Тут пришёл новый крупный заказ от Волкова. Я его оформил на себя, ты ведь не против? Тебе сейчас не до этого.
Вера помолчала. Заказ Волкова она вела четыре месяца, выстраивала отношения с нуля, ездила на встречи. Но сил спорить не было.
— Делай что считаешь нужным, — ответила она и повесила трубку.
Через неделю после похорон Вера вернулась на работу. Она пришла рано, когда офис был ещё пуст, села за свой стол и обнаружила, что её вещи сдвинуты. На экране компьютера стоял чужой пароль. Папки с документами переложены. Рядом с клавиатурой стояла чужая кружка.
Игорь появился через полчаса. Увидел Веру и слегка дёрнулся.
— О, ты уже здесь? Я думал, ты ещё минимум месяц будешь отсутствовать.
— Как видишь, нет. Почему мои документы перемещены? Где папка с текущими клиентами?
— Ну, пока тебя не было, я навёл порядок. Половина твоих контактов перешли ко мне. Руководство одобрило. Ты ведь понимаешь, работа не ждёт, а ты... ну... была недоступна.
— Я была недоступна, потому что хоронила мужа, Игорь. Ты это понимаешь?
— Конечно понимаю. Но бизнес есть бизнес. Ничего личного.
Вера посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри что-то медленно закипало — не злость даже, а ледяное отвращение. Но она промолчала. Молча собрала свои вещи, переставила кружку Игоря на соседний стол и начала работать.
К вечеру пятницы терпение закончилось.
— Вера, я тут подумал, — Игорь подошёл к её столу, засунув руки в карманы. — Может, тебе стоит взять длительный отпуск? У тебя тяжёлое состояние, это всем заметно. Я пока прикрою, мне не сложно.
— Ты прикроешь? Или ты прикарманишь?
— Ты о чём?
— Я за сегодня проверила базу. Ты переоформил на себя шестерых моих клиентов. Шестерых, Игорь. Включая Волкова, которого я вела с ноября. Ты сделал это, пока я стояла над гробом мужа.
— Послушай, ты неправильно...
— Я прекрасно всё поняла. Ты решил, что раздавленная горем женщина — лёгкая добыча. Что я не замечу. Что мне будет всё равно.
— Ты преувеличиваешь. Клиентам нужно было внимание, я его обеспечил. Скажи спасибо, что они вообще остались.
Вера встала из-за стола. Подошла к Игорю вплотную. Он был выше её на голову, шире в плечах, но в этот момент он непроизвольно отступил на полшага.
— Ты знаешь, что сделал? — её голос стал тихим, почти спокойным. — Ты воспользовался моим горем, как мародёр на пожарище. Ты — мелкий, жадный трус.
— Эй, не надо оскорблений! Я тебе помогал!
Вера размахнулась и влепила ему пощёчину. Звук разнёсся по пустеющему офису. Игорь отшатнулся, схватился за щёку, глаза округлились от шока.
— Ты... ты что творишь?!
— Я делаю то, что нужно было сделать в первый день. Завтра утром все мои клиенты будут переоформлены обратно. Если хоть один контакт останется на тебе — я пойду к директору с полной выкладкой по датам и перемещениям. Мне нечего терять, Игорь. А тебе — есть.
Он стоял, потирая горящую щёку, и молчал. Впервые за всю неделю его самодовольная ухмылка исчезла. Вера забрала сумку и вышла из офиса, не оглядываясь.
*
В машине она продержалась ровно пять минут. Потом слёзы хлынули — не от обиды на Игоря, а от всего разом. От пустоты. От несправедливости. От того, что Димы больше нет, а мир продолжает крутиться, как ни в чём не бывало.
Вера выехала на трассу в сторону родительского дома. Родители звали с первого дня, а она всё отказывалась. Сегодня сил сопротивляться не осталось.
Фары встречных машин размывались в мокрых глазах. Руки на руле ослабли. В голове билась единственная мысль: «Зачем? Зачем жить, если его больше нет?»
Она не заметила, как автомобиль сместился влево. Не услышала гудок фуры. Не увидела ослепительный свет фар, надвигающийся стеной. Она ослепла от слёз и горя — по-настоящему, целиком, будто мир выключили.
И тогда справа, на пассажирском сиденье, возник он.
Полупрозрачный, словно сотканный из утреннего тумана. Черты лица — его, Димины. Глаза — тёплые, живые, настоящие. Он протянул руки к рулю и резко вывернул вправо.
Машину швырнуло к обочине. Удар об отбойник. Скрежет металла. Подушка безопасности — белая вспышка в лицо. И тишина.
— Верочка, — его голос звучал откуда-то изнутри неё, из самого центра груди. — Ты не должна сюда. Не сейчас. Не так.
— Дима... Дима, забери меня с собой. Я прошу тебя.
— Нет. Ты не одна. Пойми — ты не одна. Рядом с тобой тот, кого ты ещё не знаешь. Береги его.
— О чём ты? Дима, о чём ты говоришь?
— Отпусти меня. Живи. Будь счастливой. Это не просьба, это моё последнее... — он улыбнулся, и от этой улыбки стало одновременно больно и тепло. — Это мой последний подарок.
Его контуры задрожали, истончились. Вера потянулась к нему — пальцы прошли сквозь пустоту. Он исчез. На сиденье осталась только тень тепла.
Дверь со стороны водителя рванул на себя мужчина в оранжевой жилетке — водитель фуры, побледневший до синевы.
— Девушка! Вы живы?! Я думал — всё, конец! Вы же прямо передо мной вылетели!
— Я... жива.
— Там, рядом с вами... там сидел мужчина. Я видел! Он схватил руль! А потом... потом его не стало. Куда он делся?! Не мог же он выйти на такой скорости?!
Вера посмотрела на пустое пассажирское сиденье. Медленно положила ладонь на обивку. Ткань была тёплой.
— Он ушёл, — прошептала она. — Он ушёл насовсем.
*
Больничная палата. Капельница. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Вера лежала, глядя в пустоту, когда дверь распахнулась и влетела мать.
— Доченька! Господи, доченька!
— Мам, я в порядке. Не плачь.
— В порядке она! Нам позвонили из больницы, отец чуть за сердце не схватился! Сильное истощение, обезвоживание — ты что с собой делаешь?!
— Я просто забывала есть.
— Забывала?! Неделю забывала?!
Отец вошёл следом — тихий, собранный, с покрасневшими глазами.
— Пап, прости, — Вера протянула к нему руку. — Я не хотела вас пугать.
— Ты поедешь к нам. Без возражений. Мать тебя откормит, а я буду следить, чтобы ты спала. Договорились?
— Договорились.
Людмила уже доставала из сумки термос с бульоном и ложку. Она села на край кровати, набрала бульон и поднесла к губам дочери, как в детстве. Вера послушно сделала глоток, потом ещё один. Тёплая жидкость обожгла пустой желудок.
Дверь снова открылась. Вошёл пожилой мужчина в белом халате, с планшетом в руке.
— Вера Сергеевна, я ваш лечащий врач, Андрей Павлович. Результаты обследования готовы. Мне нужно сообщить вам кое-что важное.
— Что с ней?! — мать вскочила. — Что-то серьёзное?
— Присядьте, пожалуйста. Вера Сергеевна, вам сейчас категорически нельзя нервничать. Вы беременны. Срок — примерно семь недель.
Тишина. Потом — вздох. Потом — звук, который не описать словами. Вера прижала ладони к животу и посмотрела на мать широко открытыми глазами.
— Мам... Мам, ты слышала? Он знал. Дима знал.
— Что он знал, доченька? О чём ты?
— Он сказал мне в машине — «ты не одна». Сказал, что рядом тот, кого я ещё не знаю. Он... он спас меня ради ребёнка. Ради нашего ребёнка.
Людмила обняла дочь так крепко, что Вера задохнулась. Обе плакали — но теперь это были другие слёзы. Не чёрные, не мёртвые. В них была жизнь.
— Я обещаю, — Вера шептала, глядя куда-то вверх, сквозь потолок, сквозь этажи, сквозь небо. — Я обещаю тебе, Дима. Я выращу его. Расскажу, каким ты был. Он будет знать каждую мелочь — как ты подарил мне розу в парке, как сделал предложение под старым каштаном, как смеялся так, что соседи стучали по батарее.
Геннадий стоял у стены и смотрел на дочь. Потом тихо вышел в коридор, прислонился спиной к стене и несколько минут молча глядел в потолок, глотая воздух.
На следующее утро Вера достала телефон и набрала номер директора.
— Олег Витальевич, здравствуйте. Это Вера. Я в больнице, но скоро вернусь. Мне нужно сообщить вам о ситуации с моими клиентскими базами.
Она говорила десять минут — спокойно, точно, с датами и фактами. Ни злости, ни обиды в голосе. Только холодная ясность.
Через два часа ей перезвонили.
— Вера, я проверил всё, что вы сказали. Игорь переоформил ваших клиентов, пока вы отсутствовали по уважительной причине. Он уволен с сегодняшнего дня. Поправляйтесь и возвращайтесь, когда будете готовы. Ваше место — за вами.
Вера положила трубку и впервые за двадцать дней улыбнулась.
А ещё через час в палату ворвался Игорь — красный, взвинченный, с перекошенным лицом.
— Это ты? Это ты позвонила?! Меня выгнали из-за тебя! Ты понимаешь, что ты наделала?!
— Я понимаю, — Вера смотрела на него без страха. — А ты — нет. Ты пришёл орать на беременную женщину в больничную палату. Подумай, как это выглядит.
Игорь замер. Открыл рот, закрыл. Побледнел.
— Беременную?..
— Уходи, Игорь. Тебе здесь нечего делать. И больше нигде рядом со мной — нечего.
Геннадий, услышавший крики, вошёл в палату и молча взял Игоря за локоть. Тот дёрнулся было, но посмотрел в глаза отцу Веры — и обмяк. Его вывели в коридор, как ведут заблудившегося щенка.
Вера легла на подушку, положила руку на живот и закрыла глаза. За окном начинался апрель — жестокий, ужасный, прекрасный апрель, который забрал у неё всё и тут же вернул самое главное.
— Спасибо, — прошептала она тому, кого рядом не было. — За всё спасибо. Я справлюсь. Обещаю.
И где-то далеко — или совсем близко, на расстоянии одного сердцебиения — ей показалось, что она услышала: «Я знаю».
Ева Росс ©