Рассказ пятый из серии "Наше советское детство"
Поселок, в котором мы жили, находился в черте города. Наши родители сами строили дома в послевоенные пятидесятые годы. Их строили из доступных тогда материалов, а именно – засыпные: дощатые стены, между которыми засыпали смесь шлака (отход угля из кочегарок) и опилок. Внутри, да и снаружи, стены дома оббивали дранкой, штукатурили цементом с песком и белили белой известью. Постепенно заводили свое небольшое хозяйство: куриц, поросят, а некоторые стали держать коз.
На нашей улице, от проулка до проулка, было много разновозрастных детей. Мы, негласно и приблизительно, делились на четыре группы. В группе «старшаки» были подростки 14-16 лет, «мелочь» была от 10-13 лет, «мелюзге» было всего 7-9 лет, а кто еще не учился в школе - «детсад». Старше шестнадцати лет уже считались взрослыми. Они либо обучались какой-то профессии, либо уже работали на разных предприятиях и по улицам им шастать было некогда, да и не солидно уже играть в прятки, лапту и болтаться без дела.
«Старшаки» собирались вечерами на лавочке в проулке, по которому ходили на небольшую речку. Учились играть на гитарах, пели дворовые песни, рассказывали анекдоты, придумывали и шли в походы, на речку или в лес. Нас, «мелочь», они всегда отгоняли, чтобы под ногами не путались, не подслушивали, да родителям не доносили об их разговорах, потому, что почти в каждой группе помладше, были их очень любопытные братья и сестры.
Тогда, почти возле каждого дома, стояла скамейка – лавочка. Летом дни длинные и родители, после трудового дня и необходимых работ в доме, на участке и огороде, тоже выходили посидеть на скамеечке, поговорить с соседями, поделиться новостями. Мужчины курили, вели свои разговоры на интересующие их темы, женщины щебетали на другой лавочке делясь услышанным или увиденным, давая друг другу советы по хозяйству. Приходили на эти лавочки соседи с другой улицы, с кем «соседничали огородами». Так две улицы все называли – наш околоток.
Когда начинало смеркаться, все трогались по домам… Мамы кричали, зазывая своих детей, и было слышно на разные голоса: «Мишка, Ванька, Тонька, Людка, Колька – домой!»
Постепенно улица пустела, зажигались фонари – простые лампочки под железным колпаком, освещая улицу желтоватым светом. Все реже доносились звуки голосов, стук дверей и калиток, в домах ужинали, готовились ко сну и к завтрашнему рабочему дню.
Мы собирались возле дома Чебуниных. Лавочка у них большая, да и дом в центре нашего околотка. Зимой, конечно, на скамейке не посидишь, но все равно выходили к вечеру играть снежками, делать снеговика, да и просто бегать наперегонки от одного фонаря до другого.
В последнее время часто играли в СЫЩИКИ –РАЗБОЙНИКИ. Это когда все, по жребию, делились на две команды. По жребию же определялось какая команда будет «сыщиками», а какая - «разбойниками». Разбойники прятались, сыщики их искали. Разбойники загадывали пароль, а сыщики должны были его допытать у пойманных разбойников. Бить было нельзя и сыщикам приходилось так задавать свои каверзные вопросы, на которые разбойник обязательно должен был честно отвечать, чтобы самим разгадать это слово-пароль.
Иногда сыщики применяли подкуп. Если у кого –то в кармане была конфетка, печенье или что-то другое, то отдавали разбойнику за то, чтобы он выдал пароль. Если сыщики узнавали пароль, они громко его кричали, а не найденные разбойники должны были выйти из своих укрытий и команда разбойников считалась проигравшей. Тогда разбойники становились сыщиками, и игра начиналась сначала.
Конечно, предателя из команды выгоняли и в этот день он уже не мог играть. Позже его тоже старались не брать в свою команду. Если он просил прощение у всех, обещал, что больше такого не будет, прощали, но только один раз. Самым ловким разбойником признавался тот, кого дольше всех искали, а самым лучшим сыщиком тот, кто больше всех нашел разбойников или отгадал пароли.
Прятаться можно было в палисадниках, которые были возле домов, калитка которых открывалась на улице, за этими же палисадниками, за дровами около дома, за всем, что есть на двух улицах нашего околотка.
В этот вечер в сыщиков решили сыграть один разок, когда уже стало чуть смеркаться. Зимой темнеет рано. Но никто еще не замерз и идти домой не хотелось. Разбились на команды. Я попала в команду разбойников. Когда команда сыщиков начала отсчёт, все бросились врассыпную…
Вначале я решила спрятаться на соседней улице, но потом увидела, что почти вся наша разбойничья команда кинулась туда. Я забежала за угол, посмотрела, что напротив углового дома идет небольшой склон, а дальше поле, на котором жители сажали картошку. Поле это было огорожено «макаронником» - деревянными палками, обрезками от досок, чтобы козы, которые паслись сами по себе, не губили картошку. От ограждения на снег падала густая тень. Недолго думая, я в несколько шагов спустилась к заборчику и улеглась в этой тени прямо на снег. Я думала, что меня найдут очень быстро, потому, что лежала я черным пятном на белом снегу.
Но сумерки сгущались и тень от забора, закрывающая меня, становилась все темнее и темнее… Так как лежала я ниже дороги, то мне не только ничего не было видно, но и слышно тоже ничего не было. Вначале еще кто-то пробегал мимо, кто-то стучал калиткой, осматривая палисадник дома напротив которого я лежала. Потом все затихло.
Я упорно лежала. Постепенно я стала замерзать…
Снег, набившийся в валенки, уже растаял и ноги стали коченеть, варежки тоже уже промокли.
На улице зажглись фонари. Тишина. Я окончательно замерзла и решила вылезти из своего укрытия к палисаднику, чтобы меня уже поскорее нашли.
Выбравшись наверх, я осмотрелась. Улица была пуста. Абсолютно пуста. Лишь фонари возле домов освещали кругами дорогу. Никого. Ни криков, ни воплей, никакого движения. Я стою одна в начале нашей заснеженной улицы и даже лая собак не слышно. Стало как-то неуютно, даже страшновато…
Я тихо побрела домой, постоянно прислушиваясь к звукам поселка, но кругом была спокойная зимняя тишина.
От соседнего дома запахло чем-то жаренным, в животе заурчало… Я с грустью и тоской думала о том, что все мои друзья меня бросили и разбежались по домам, а я, такая бедная и замерзшая, бреду одна по улице.
От обиды я чуть не расплакалась….
Но вот уже мой дом! Мало-мальски стряхнула на крыльце снег с пальто и валенок, стянула негнущиеся, замерзшие в лед варежки, и открыла дверь.
На меня обрушилось вкусное тепло. Топилась печка, мама на кухне собирала ужин. Ароматно пахло горячим супом…
«Боже мой! - мама всплеснула руками, увидев меня - Ты хоть не поморозилась? Раздевайся скорее. Это же надо так бегать, что всё в ледышках»- сердилась мама, помогая мне раздеваться.
«Иди, умойся и за стол. Ужинать будем. Щи сварила с косточками, как ты любишь».
Ноги в теплых чунях заныли, красные руки и такое же лицо, горели огнем. Я села за стол на свое место.
У каждого в нашей семье за столом есть свое место. Мама садится к столу возле окна, ближе к плите, отец- между мной и мамой, а я в углу, за кухонным шкафом с посудой. Уютное, удобное место. Никуда и ни за чем не посылают, залез и посиживай. Даже если кто зайдет в дом, то меня не сразу за шкафом то разглядеть сможет.
Вкуснющие горячие щи парили в тарелке, рядом лежала сочная мясная косточка. Я, вдыхая теплый аромат кухни, с жадностью принялась есть. Отец смеялся: «Вот набегалась, егоза, с тарелкой то не проглоти…»
Лицо и руки горели огнем уже от тепла, от вкусного ужина в животе было тепло и приятно, дрема медленно начала одолевать меня…
«Как хорошо, что уроки сделала сразу после школы - подумала я, - сейчас в кроватку, под теплое одеялко, зажгу ночник, немного может почитаю…»
За дверью, в сенях раздался топот. В дверь постучали. Кто-то вошел. Я услыхала плачущий голос Танюшки, моей подружки и соседки, живущей напротив нас. Она, со слезами на глазах, дребезжащим голосом, обращалась к маме: «Тетя Люба, мы играли-играли и вашу Веру потеряли…»
Она уже почти плакала...
Мама и отец удивленно посмотрели на меня, а я выглянула из-за шкафа. Танька стояла возле двери вся в снегу, замерзшая и хлюпала носом. Увидев меня, такую сытую и красную от тепла и вкусного ужина, ее глаза округлились и стали темного цвета. Голос у нее, видимо, перехватило, она тихо прохрипела мне: «Ну-ка выходи на улицу!» и выскочила за дверь.
Я натянула пальто, шапку, сырые еще валенки, и вышла за калитку…
Все две команды стояли напротив меня.
Все замерзшие и злые.
Со всех сторон на меня посыпались крики, о том, какая я бессовестная, бросила всех, убежала домой никому ничего не сказала, что со мной никто не хочет больше разговаривать и даже дружить. У меня даже мелькнула мысль, что сейчас меня побьют, так злобно все, перебивая друг друга, накинулись на меня.
Я попыталась объяснить, как все было, но голодные, злые и замерзшие мои друзья даже слушать меня не хотели. Громко объявили мне: «Всё! БОЙКОТ!»- и разошлись по домам…
Бойкот дело очень неприятное.
Кому же приятно, если с тобой не будут разговаривать, вообще замечать тебя все твои друзья –подружки и столько времени, на сколько они это определили. Мне определили неделю.
Правда в нашем классе были еще и те, кто не принимал участия в нашей игре и в моем бойкоте тоже, поэтому в школе мне всё же было с кем словом перекинуться.
Стыдно мне не было, потому, что я считала, что все произошло по недоразумению и я ни в чем не виновата. Я не оправдывалась, не пыталась завести сама разговор и тем более никакого прощения я ни у кого не просила.
Бойкот, так бойкот! Позже разберемся! Оказывается, и так в жизни бывает: как бы и виноват, но и не виноват вообще…
Через день первой не выдержала моя подружка Людмилка.
Она прибежала ко мне и сказала: «Ну и пусть молчат, а я буду с тобой разговаривать, ведь ты моя лучшая подружка. Рассказывай почему ушла…»
Я рассказала подруге всё, как было.
Оказывается, когда я вылезла из своего укрытия, они уже меня потеряли, стояли на соседней улице и совещались, о том, что им делать: продолжать меня искать или идти к родителям. Поэтому их не было ни слышно, ни видно. Идти к родителям было страшно. Решили ещё поискать… Захватив, на всякий случай, часть третьей улицы, они прошлись по всем закоулкам, палисадникам ещё два раза. Выхода не было. Надо было идти к родителям. Отправили Танюшу, которая и нашла меня дома в полном здравии, сытую и довольную.
На следующий день Людмила передала мой рассказ моим бойкотирующим друзьям. Возникли разногласия. Кто-то хотел довести бойкот до конца недели, чтобы все же проучить меня, кто-то был на моей стороне и считал, что я не виновна и бойкот надо отменить.
Вечером этого же дня меня позвали на улицу и мне объявили, что бойкот снимают, а потом мы, все сообща, приняли решение: после игры расходиться по домам только после общего сбора на нашей скамейки возле Чебуниных, а дежурить на ней будет первый пойманный «разбойник».
Больше мы никогда и никого не теряли. И бойкот никому не объявляли.
Ведь главное в жизни это - правильно определиться, договориться и понять друг друга, чтобы не было в дальнейшем различных НЕДОРАЗУМЕНИЙ. Верно?