все главы здесь
Глава 58
…В сорок пятом Вите исполнилось пятнадцать лет. Он вырос, вытянулся. Худоба никуда не делась, но в ней не было слабости — наоборот, она придавала ему взрослость и сдержанную красоту.
Девочки из класса засматривались на него, перешептывались, смущались, когда он проходил мимо.
Но Витя по-прежнему никого не видел, кроме своей Анечки.
Ей было всего одиннадцать, но детство давно осталось позади — слишком много она пережила, слишком долго ждала, и в ее взгляде уже была та серьезность, которая приходит только с болью ко взрослым женщинам.
Прошло еще два года, и Витя окончил школу. По всем правилам он мог уйти из интерната и начать самостоятельную жизнь, но вместо этого он пришел к директору с просьбой.
Иван Петрович был фронтовиком, вернувшимся с войны еще в сорок втором без руки и с очень внимательными, цепкими глазами. Он хорошо помнил этих детей — помнил день, когда их привезли, худых, истощенных, почти прозрачных, еле живых, и помнил, как во время одной из первых прогулок Витя и Аня увидели друг друга и с тех пор всегда держались вместе.
Виктор стоял перед ним прямо и сказал спокойно, без лишних слов, что хочет остаться, что готов на любую работу, лишь бы ему разрешили быть здесь, рядом с Аней.
— Позвольте остаться! Очень вас прошу. Кроме нее у меня никого нет в целом свете.
Иван Петрович долго молчал, сдерживая чувства, хотя они рвались наружу, потом поднялся, подошел и хлопнул парня по плечу — крепко, по-мужски.
— Понимаю тебя, — сказал он. — Оставайся. Будешь работать с мальчишками, Аниными одноклассниками, что-то вроде воспитателя. И спать будешь у них в комнате. Они вон как к тебе тянутся. И зарплата будет.
Витя кивнул. Он уже знал, что, даже если директор отказал бы ему, он все равно никуда не ушел бы, пока Аня здесь.
Так прошло еще время — тихо, почти незаметно, словно после всего пережитого жизнь решила больше не спешить и дать им возможность просто жить.
Аня выросла: ей исполнилось восемнадцать, наступила пора совершеннолетия. С Витей они давно были не просто рядом — они были парой, и это чувствовали все вокруг, не задавая вопросов и не требуя объяснений. Никто ни минуты не сомневался, что рано или поздно они станут мужем и женой, потому что иначе и быть не могло: слишком много в их жизни было общего, слишком рано они научились держаться друг за друга, слишком крепко переплелись их судьбы.
Учебный год подошел к концу. Были сданы выпускные экзамены — спокойно, уверенно, без страха, потому что за плечами у Ани было куда большее испытание, чем любые билеты и комиссии.
За все это время Аня потихоньку научилась не ждать.
Аня больше не вслушивалась в шаги, не вздрагивала от каждого стука, не просыпалась по ночам с мыслью, что вот сейчас, именно сейчас, дверь откроется и…
Но вместо ожидания пришло другое. Ее с неимоверной силой тянуло в родной город — не из надежды, а из необходимости. Ей нужно было знать, хотелось увидеть, понять, поставить точку или, может быть, найти то, что все это время не давало ей покоя. Ее внутренний вопрос требовал ответ. Почему?
…Однажды вечером, когда в интернате уже стихли голоса и окна погасли одно за другим, Аня просто сказала — спокойно, без дрожи, будто это решение давно жило в ней и только ждало момента быть произнесенным:
— Вить, поедем домой.
Витя вздрогнул, он давно считал своим домом интернат. Но он не стал спрашивать ни о чем — он понимал Аню всей душой. Хуже неизвестности может быть только страшное известие о том, что человека нет в живых.
Он только тихо кивнул, шагнул к ней и крепко обнял — так, как обнимают, когда понимают все без слов.
Их губы нашли друг друга сами — молодые, жадные к жизни, пережившие слишком много, чтобы бояться близости. В этом поцелуе не было спешки, но было все: любовь, благодарность, верность, обещание и уверенность в том, что дальше они пойдут только вместе. Навсегда, что бы ни случилось. И где бы ни оказалась правда — они встретят ее вдвоем, как все встречали вместе вот уже десять лет.
Ленинград встретил их ранним воскресным утром — таким тихим, что казалось, город еще не проснулся окончательно, а только дышит во сне, осторожно, будто боится спугнуть сам себя.
Улица Некрасова была почти пустой. Лишь редкие прохожие спешили по своим воскресным делам. Дом номер двенадцать стоял на своем месте — знакомый до боли и в то же время чужой, словно за эти годы он научился жить без них и теперь смотрел равнодушно, не узнавая.
Они вошли во двор. И тут Аню накрыло сразу — она узнавала и не узнавала одновременно то место, где провела семь лет своей маленькой жизни в любви и радости.
То странное, мучительное чувство, когда память кричит: «Это здесь!», а глаза упрямо не верят. Камни под ногами были те же, арка та же, воздух — другой, и даже запах, казалось, изменился, будто годы стерли из него детство, страх и ожидание.
Витя остановился и поднял голову. Он смотрел на свои окна — долго, внимательно, будто хотел удержать взглядом то, что уже невозможно вернуть.
На втором этаже висели белые занавески. Чужие. А у них когда-то были зеленые.
Аня не поднимала головы, она смотрела в землю, на двор, на лавку у стены дома, на старый подъезд, и все внутри у нее сжималось так, будто сердце вдруг вспомнило, как это — быть маленькой, единственной, любимой.
Ребята остановились у подъезда, крепко обнялись — не на секунду, не для вида, а по-настоящему, так, как обнимаются перед чем-то очень важным, когда слова могут только помешать.
И тогда Аня сказала — негромко, но твердо:
— Вить… не обижайся. Посиди здесь. Я сама пойду. Так надо. Я так хочу. Прости.
Он посмотрел на нее внимательно, долго, будто запоминал, и ничего не спросил, только кивнул.
Медленно прошел к лавке и сел, опершись локтями о колени, не сводя с нее глаз.
Аня шагнула к подъезду, открыла дверь, пахнуло сыростью и яичницей. Лестница на второй этаж показалась ей бесконечной — не просто длинной, а какой-то нереальной, будто она вела не вверх, а куда-то совсем в другое измерение, туда, где прошлое и настоящее сходятся в одной точке.
Каждая ступень отзывалась в теле воспоминанием. Вот мама выносит ее во двор — укутанную, легкую, почти невесомую. Вот чьи-то руки принимают ее, осторожно, но быстро. Вот грузовик — холодный, темный, страшный.
Вот провал…
И потом — резкий свет, чужие стены, интернат, кровать, незнакомые лица…
И годы — длинные, одинаковые, наполненные ожиданием.
Ждала… ждала… ждала…
Мама придет — стучало в голове. Обязательно придет. Не может не прийти.
Дорогие друзья! Я очень благодарна вам за поддержку моего творчества здесь
Татьяна Алимова