Соседка приходит в гости к молодой черкешенке Лейле. Чаёвничают два часа. Лейля говорит о муже — часто, с теплом. Но ни разу не называет его по имени.
«Мой муж придёт», «мужчина на работе задержался». Только через месяц соседка узнала: его зовут Кемал.
Это не забывчивость. И не холодность. Это — одна из самых необычных форм любви, которую я знаю.
У нескольких народов России существует традиция не называть супруга по имени вслух. Причём традиция эта живёт не в музеях и не в учебниках. Она живёт прямо сейчас — в обычных семьях, в обычных квартирах.
Черкесы, или адыги — это один народ с разными названиями. Они живут на Северном Кавказе: в Карачаево-Черкесии, Адыгее, Кабардино-Балкарии, частично в Краснодарском и Ставропольском краях. Говорят на адыгском языке, который делится на несколько диалектов — и порой жители соседних республик с трудом понимают друг друга.
Интересная деталь: за пределами России черкесов живёт даже больше, чем внутри. В одной только Турции их несколько миллионов — потомки тех, кто покинул Кавказ после войны XIX века.
И вот у этого народа с незапамятных времён существует табу на имена.
Муж и жена могут называть друг друга по имени лишь наедине или в присутствии маленьких детей. На людях — никогда. Это часть адыгского этического кодекса «хабзэ», который регулирует почти всё: как держаться за столом, как приветствовать старших, как говорить о близких.
Но за этикетом стоит кое-что глубже.
Черкесы убеждены: когда имя человека произносится вслух — оно становится уязвимым. Злой дух слышит. Запоминает. И может навредить. Не называешь — значит, бережёшь.
Это не суеверие тёмного прошлого. Это — очень конкретная логика защиты. Имя как оберег. Молчание как щит.
Как же тогда обращаются друг к другу?
Муж может назвать жену «кареглазой», «светлоликой», просто «эта». Да, слово «эта» — которое в русском звучит почти оскорбительно — у черкешенок не вызывает ничего, кроме понимания. Это нормально. Это привычно.
Жена может назвать мужа «наш главный» или каким-то условным именем, к которому он привык дома. Главное — чтобы он понял, к кому обращаются.
Свекровь никогда не называет невестку по имени. Она говорит: «невестка сладкая», «невестка золотая». «Если не дать невестке ласковое имя — её душа не раскроется», — объясняют старшие.
Вдумайтесь в эту фразу. Не «назови правильно», не «соблюди этикет». Душа не раскроется. Вот какой вес они вкладывают в слово.
Если черкешенку спросить, как зовут её мужа, она ответит уклончиво: «его называют так же, как вот того человека, которого ты знаешь». Напрямую — никогда. Это не скрытность. Это — форма уважения, которое мы разучились видеть.
Похожий обычай есть у удмуртов — финно-угорского народа, живущего в Удмуртской республике и соседних регионах.
Удмурты долгое время были язычниками и поклонялись множеству богов. И вот этот языческий след — убеждение, что имя несёт в себе живую силу — сохранился до наших дней.
Удмурты очень внимательно относились к тому, каким именем назвать человека. Заранее договаривались между собой. Женщину могли назвать лаской (Юрмер), рысью (Балян) или бабочкой (Бубыли). Мужчину — медведем (Гондыр) или коршуном (Шаланги).
Это не прозвища. Это — вторые имена, которые человек носил внутри семьи. Настоящее же имя произносить без нужды не стоило: злые духи прискачут и заберут оберег.
Позже, когда удмурты стали перенимать русские имена, традиция никуда не делась. Просто адаптировалась. Авдотья стала Одотей, Александра — Сандырой, Ксения — Очинь.
Кстати, мы сами делаем то же самое, не задумываясь. Александра — Шура. Анна — Нюра. Дмитрий — Митя. Может, где-то в глубине этой привычки — тот же древний рефлекс: настоящее имя слишком важно, чтобы бросать его направо и налево.
Схожий обычай есть и у японцев. Мужчина обращается к жене «ой» — что-то вроде «эй» или «ты». А называет её «конаи» — буквально «та, что внутри дома». Не имя. Функция. Место. Сегодня молодые японцы в больших городах всё чаще от этого отходят — но традиция держится куда дольше, чем можно ожидать от современного общества.
И вот что меня в этом всём поражает.
Мы привыкли думать, что называть человека по имени — это близость. Это тепло. «Нет звука слаще для человека, чем звук его собственного имени» — кто только это не повторял. Маркетологи, психологи, коучи.
А у черкесов, удмуртов, японцев — всё ровно наоборот. Именно потому, что имя дорого, его берегут. Не разбрасывают. Не произносят всуём.
Называть любимого человека «кареглазая» или «наш главный» — это не обезличивание. Это — особый язык, который понимают только двое.
Молчание бывает красноречивее слов. А защита иногда выглядит как будто её нет.
Невестка сладкая. Душа раскроется.
Подумайте об этом.