— Рит, ну не делай ты лицо, как на поминках. Мы же взрослые люди, — Вадим аккуратно застегивал молнию на дорогом кожаном чемодане. На полу валялись обрывки упаковочной пленки и пустые коробки.
Маргарита стояла у окна, сжимая в руках остывшую кружку с чаем. Колыхалось в груди недобро. Казалось, если она сейчас шевельнется, этот кирпич внутри рухнет и раздавит её окончательно.
— Взрослые люди, Вадим, квартиру в ипотеку не берут на тридцать лет, чтобы через год один сбежал к двадцатилетней секретарше, а вторая осталась с зарплатой воспитателя и долгом в пять миллионов, — голос Риты прозвучал сипло, чужо и как-то... неловко .
Вадим поднял глаза. Раньше в них было обожание, теперь — только глухое раздражение и спешка.
— Квартира на тебе, Рит. Это честно. Я забираю машину и... ну, свои вещи. Юля беременна, понимаешь? Мне нужна машина, чтобы её по врачам возить. А ты... ты сильная. Справишься.
«Сильная». Это слово ударило сильнее, чем если бы он дал ей пощечину. Сильная, можно не жалеть. Сильная, можно кинуть в пекло и уйти, не оборачиваясь.
Вадим подхватил чемодан, брезгливо перешагнул через коробку с Ритиными застиранными халатами и вышел. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто забили последний гвоздь.
Маргарита сползла по стене на линолеум. Во рту пересохло, а в ушах зашумело так, словно поезд пронесся. Она посмотрела на пустую прихожую, где еще пахло его дорогим одеколоном, и вдруг поняла: у неё в кошельке триста рублей, завтра платеж по ипотеке, а муж уехал строить счастье на её костях.
Первые полгода Рита жила как в тумане. Днем — детсад, крики, сопли, утренники. Вечером и ночью — подработка диспетчером в такси. Кофе ведрами, сигареты одна за другой (хотя раньше не курила), сон по четыре часа.
— Верка, ты на себя посмотри! — ужасалась Тамара, коллега по саду. — Тени под глазами такие, что в них можно спрятаться. Скелет ходячий! Давай я тебе Валерку посватаю? Он, конечно, выпивает, но мужик рукастый.
— Не надо мне Валерку, Тома. У меня долг пять миллионов и ипотека на тридцать лет. У Валерки печень отвалится быстрее, чем мы первый год закроем.
Маргарита не искала сочувствия. В её шкатулке вместо украшений теперь лежали квитанции об оплате и график платежей, расчерченный красным маркером. С каждым месяцем красного становилось меньше, но давалось это ценой её лица, рук и, казалось, самой души.
О Вадиме она знала немного. Тамара приносила сплетни: Юля родила, но Пашка (сын Вадима) оказался «сложным», орал ночами. Вадим работал на трех работах, осунулся, постарел. Их съемная квартира стоила дорого, машина требовала ремонта.
— Так ему и надо, кабелине! — радовалась Тамара.
Рита молчала. У неё во рту пересыхало, когда она думала о Вадиме. Но не от любви. От лютой, замороженной ярости. Она ждала. Сама не зная чего, но ждала.
Прошел год. Май выдался жарким. Рита закрыла ипотеку. Не за тридцать лет, а за полтора года каторжного труда. Помогла удачная подработка — она случайно нашла место администратора в новой частной клинике, где платили в разы больше.
Она сидела на балконе, попивая уже не дешевый чай, а хороший кофе. Смотрела на цветущие каштаны и чувствовала, как кирпич в груди начал крошиться.
Телефон звякнул. Незнакомый номер.
— Алло?
В трубке стояла тишина, а потом раздался тяжелый, прерывистый вздох. Сердце Риты пропустило удар. Этот вздох она знала слишком хорошо.
— Рита... Это я.
Голос Вадима был неузнаваем. Глухой, старческий, какой-то... разбитый. Ни капли того чванства, с которым он уходил.
— Мне ничего не нужно, Вадим. Машину ты забрал, вещи тоже. Ипотеку я закрыла. Что тебе еще?
— Рит... Ты не понимаешь. Юля... она ушла. Забрала всё, даже телик, который мы на свадьбу покупали. Оставила меня с малым в съемной хате, за которую платить нечем. Я... я в аварию попал. Машину в хлам. Я сейчас... я под дверью стою. Твоей. Рит, открой. Мне идти некуда. Хотя бы на ночь пусти, я на коврике пересплю.
Маргарита встала. Телефон дрожал в руке. Во рту снова пересохло. Вот оно. То, чего она ждала. Только вместо торжества она почувствовала... брезгливость. Как будто ей предложили доесть обедки из грязной тарелки.
— На коврике, Вадим? Ты же говорил, что я сильная. А сильные коврики не предлагают.
— Рит, я всё осознал. Я дурак был. Юля — стерва. А ты... ты же родная. У нас же было столько всего... — голос Вадима сорвался в жалкий сип. — Пусти, я всё исправлю!
Маргарита медленно подошла к входной двери. Через глазок она видела его. Вадим стоял, прислонившись лбом к косяку. Ветхий пиджак, помятое лицо, мешки под глазами, в руках — грязный пакет с какими-то пожитками. От былого красавчика-эгоиста не осталось и следа. Перед ней стоял неудачник, который приполз туда, где его когда-то любили, потому что больше его никто не ждал.
Рита положила руку на засов. Повернула на один оборот. Щелчок прозвучал в тишине прихожей как выстрел.
— Вадим, — тихо сказала она. — Ты прав. Мы — взрослые люди. И я открываю дверь. Но... ты удивишься, КТО там стоит.
Она повернула засов до конца и распахнула дверь.
На пороге, прямо перед Вадимом, стояла не Рита. Там стоял мужчина. Высокий, крепкий, с аккуратной бородой и холодным, оценивающим взглядом. Это был Артур, владелец той самой клиники, где теперь работала Рита. И по совместительству — её новый мужчина. Артур как раз привез ей документы и зашел на кофе.
Вадим остолбенел. Пакет выпал из его рук, и по грязному полу покатились две банки с тушенкой и облупившаяся зубная щетка.
— Рита... Это... К-кто? — пролепетал Вадим, глядя на Артура снизу вверх.
Маргарита вышла вперед, аккуратно перешагнув через выпавшую щетку. Она взяла Артура под руку.
— Это хозяин квартиры, Вадим. Точнее, мы теперь... вместе её владеем. А я... я наконец-то дома.
Вадим посмотрел на них. На Риту — сияющую, в новом платье, с аккуратной стрижкой. На Артура — уверенного в себе, крепкого. И на свои грязные банки на полу. В его глазах отразилось такое отчаяние, такая ярость на самого себя, что Рита поняла: это возмездие. Оно свершилось.
— Вадим, ключи на тумбочку ты положить не можешь, потому что у тебя их нет, — сказала Рита, глядя ему прямо в глаза., Срок тебе, минута. Вон там, у лифта, твой коврик. Можешь там переспать. Если консьерж не выгонит.
Она начала медленно закрывать дверь.
— Мама! — вдруг раздался детский крик снизу. На лестничную клетку выбежала Юля. Она тащила на руках плачущего годовалого Пашку.
— Вадим, сволочь! Ты куда делся? Нас хозяйка выставила, я твой телефон нашла! А это... это кто? — Юля уставилась на Риту и Артура.
Рита посмотрела на эту сцену. Бывший муж, его любовница, их плачущий ребенок. Все они стояли в её подъезде, потерянные, злые, никому не нужные. И ей вдруг стало... смешно. Глупо и смешно.
— Это твоя жизнь, Вадим. Твой коврик. Твой выбор. А я свой выбор сделала полтора года назад. Когда решила, что я — сильная.
Она закрыла дверь на два засова. Снаружи еще долго слышались крики, плач ребенка и ругань Юли, но Рита этого уже не слышала. Она пошла на кухню, где Артур уже разливал по чашкам горячий кофе. В квартире пахло не прошлым, не обидой, а спокойствием. И наконец-то Рита знала точно: дом — это не там, где тебя терпят. Дом — это там, где ты хозяйка своей жизни.
