Дана заметила деда случайно. Срезала через второй этаж торгового центра и увидела знакомую спину за стеклянной дверью с надписью «English Lab». Клетчатая рубашка, седой затылок. Сидел за партой, как первоклассник, водил пальцем по учебнику.
Корнею Егоровичу было семьдесят пять.
Знаете, что самое странное? Не то, что пенсионер сидит на курсах. А то, что ни разу не обмолвился. «Деда, ты чем занимался?» – «Да ничем, в поликлинику ходил». Давление он мерил по понедельникам, а курсы были по средам и пятницам.
***
В пятницу Дана приехала к деду. Корней Егорович жил один с тех пор, как бабушка Глафира умерла четыре года назад. Герань на подоконнике стояла криво: дед подложил под горшок спичечный коробок.
На столе лежал учебник. «Headway. Elementary». Рядом тетрадка, и Дана увидела дедов почерк: «I want to read. She wrote letters. I need to understand». Ручка продавила бумагу насквозь.
– Деда. Я тебя видела в среду, в торговом центре.
Корней Егорович стоял у плиты, грел суп. Рука с половником замерла.
– Ну видела и видела, – выключил газ, поставил тарелки, сел напротив.
– Деда, тебе семьдесят пять. Мне интересно, зачем.
Он протёр очки, надел обратно. Одна дужка съехала.
– Суп будешь?
– Буду. Но сначала расскажи.
Налил ей тарелку. Гороховый, густой, ложка стоит. Сложил руки, пальцы в пальцы.
– Глафира до меня дружила с одним... – Запнулся. – С американцем. Работал тут по контракту в семидесятом, завод налаживал. А Глаша служила на почте, ей двадцать было.
Дана опустила ложку.
– Бабушка встречалась с американцем?
– Дружила. Потом уехал. Писали друг другу месяцев шесть. Глаша сама рассказала, когда мы поженились. Честная была, не юлила.
Дана помнила. Бабушка говорила правду, даже когда не просили.
Корней Егорович вышел и вернулся с жестяной коробкой из-под печенья. Зелёная, с нарисованными розами. Раньше бабушка хранила в ней пуговицы, теперь внутри конверты: авиапочта, яркие американские марки.
– Нашёл после похорон. В чемодане с зимними вещами.
Дана взяла один конверт. Пожелтевшая бумага, обтрепанные края. Первая строчка: «My dear Glafira, I think about you every evening when I come home from work».
– «Моя дорогая Глафира, я думаю о тебе каждый вечер», – перевела она.
Корней Егорович сжал челюсть. Желваки проступили.
– Вот, – сказал тихо. – А я не могу прочитать. Пятьдесят два года прожил с ней. Знал, что боится грозы, что плачет от фильмов про собак. А эти письма прочитать не могу.
Постучал пальцем по столу. Два раза, коротко.
– Деда, я же могу перевести. Прямо сейчас.
– Нет. Хочу прочитать сам. Понимаешь?
И вот скажите мне: ну какая разница, кто переведёт? Но Дана посмотрела на его руки, большие, с трещинами на костяшках, и поняла. Это не про перевод. Это про стену из чужих букв, за которой его жена была девятнадцатилетней девчонкой, влюблённой в кого-то другого.
– Давно ходишь?
– Четвёртый месяц. Алфавит выучил, простые слова. Преподавательница говорит, произношение как у трактора, зато память хорошая.
Дана засмеялась. Дед усмехнулся, первый раз за весь разговор.
– А чего тайком?
– А чего рассказывать? Скажут, старый дурак в школу пошёл. Петрович засмеёт. У него баян, это культура. А тут сидишь с молодыми и повторяешь: «The cat is on the table». Ерунда вроде.
– Не ерунда, – Дана накрыла его руку своей. – Ревнуешь?
Корней Егорович встал, подошёл к окну. За окном тополь. Бабушка хотела спилить из-за пуха. Не спилили. Теперь пух летит никому.
– Пятьдесят два года прожили. Я уверен, что она мне не изменяла. Но эти письма хранила, не выбросила. И я думаю: а что там написано? Может, он ей говорил то, что я ей никогда не говорил. Хочу знать всю Глашу. Не только ту, которая борщ варила и ругалась за грязные ботинки.
У Даны встал ком в горле.
– Деда, давай я буду помогать. По урокам, слова, грамматика. Я с красным дипломом иняза.
Корней Егорович смотрел на неё секунду-другую. Потом кивнул.
– Ладно. Но Петровичу не говори.
***
По воскресеньям Дана приезжала с булками из «Пятёрочки», дед доставал тетрадку и жестяную коробку. По одному предложению из письма, с карандашом, перевод под каждым словом.
К маю он читал сам. Со словарём, шевеля губами, но сам.
Представляете, что было в тех письмах? Ничего страшного. Джеймс писал про погоду в Вирджинии, про маму с пирогом, что скучает, что Глафира красивая. Обычные письма двадцатилетнего парня, который уехал далеко и не знает, что сказать.
Последнее было короткое: «Я женюсь в октябре. Её зовут Дороти. Прости меня, Glafira. Я буду помнить тебя, пока живу».
Корней Егорович прочитал его три раза. Потом закрыл коробку и поставил на полку рядом с геранью.
– Ну вот. Теперь знаю.
– И как?
Взял со стола ту чашку с отколотым краем, из которой пила только Глафира. Повертел в руках.
– Нормально. Она выбрала меня. А писем моих у неё было больше.
Открыл ящик комода. Пачка открыток, перетянутая аптечной резинкой. «С Новым годом, Глашенька!», «С 8 марта, родная!», «Глаша, купи хлеба, задержусь, люблю». Штук сорок. Дана взяла верхнюю. Дедов почерк, размашистый: «Глашка, я тебе тут стихи написал, только не смейся, ладно?»
Положила обратно, затянула резинку.
На курсы Корней Егорович не бросил ходить. Теперь хочет смотреть фильмы без субтитров. «У Петровича баян, а у меня английский. Имею право».
Герань на подоконнике зацвела в июне, впервые за два года. Дед сказал, что это Глаша одобряет.
Нашли бы после смерти близкого такие письма – стали бы читать или сожгли не глядя?
Вам может понравиться:
Спасибо, что дочитали! Буду рада вашим комментариям. Хорошего дня!