По идее культура – то, что возвышает, объединяет. Но по иронии судьбы именно эта сфера стала в последнее время для Курска пространством негатива – ареной разъединения, противостояния, всяческой грязи – газетных пасквилей и даже кляуз в духе 37-го. И как это ни парадоксально звучит, но такая «культура» сильно вредит городу, загрязняет его ауру, и потому требуется скорейшее очищение.
В поисках фактической завязки конфликта обратимся к тому моменту, когда противоборствующие стороны впервые вошли в соприкосновение. А именно к прибытию в Курск дирижёра Сергея Проскурина.
СТЕНЫ ДОЛЖНЫ ОТДЫХАТЬ
– Работать меня сюда пригласила Ольга Владимировна Макарова, директор филармонии, – рассказывает Сергей Георгиевич. – Тогда я очень хотел что-то сделать в небольшом русском городе. И она пригласила меня на должность дирижёра симфонического оркестра Курской филармонии.
И я с ходу столкнулся с колоссальной проблемой нехватки музыкантов. Чтобы оркестр жил, он должен всё время подпитываться молодыми музыкантами. По большому счёту наш филармонический оркестр никогда не был укомплектован. Ни духовиками, ни струнниками. Вот в чём беда. Мы практически не могли играть ни одной симфонии без приглашённых музыкантов. Это как машина, которая едет на 2 с половиной колеса. (А приглашённые музыканты обычно приезжают в день концерта на одну репетицию – что сыграют, тому и рады. И решать проблемы ансамблевой игры, штрихов, динамики с ними просто нет времени).
Добавлю, что город, не имеющий высшего музыкального заведения, обречён в плане развития. Потому что вся подающая надежды талантливая молодёжь будет уезжать. Так и происходило нескольких десятков лет – уезжали в Воронеж, Белгород, Харьков, Москву. И конечно, была мечта, чтоб здесь было исполнительское отделение (и мы его потом в итоге открыли – в 2010 году была создана кафедра инструментального исполнительства в КГУ, это была маленькая консерватория, и мы впервые за историю Курска начали этим заниматься).
Задача должна была решаться комплексно – через создание условий для музыкантов, то есть предоставления жилья, хорошей зарплаты, и чисто профессионального уважения.
Что же зависело от меня – я прежде всего решил помочь музыкантам, во-первых, поднять их уровень. Мы стали собираться во внерабочее время. Играть квартетом, квинтетом, маленьким камерным ансамблем. На репетиции подчас приходило до 15 человек. Они жертвовали своим временем, в ущерб своим семейным делам хотели заниматься своим профессиональным ростом. И всё для того чтоб наш симфонический оркестр стал играть лучше.
Постепенно музыканты вошли во вкус, и пришла мысль создать камерный оркестр, который дополнял бы, украшал филармонию – ведь расширится репертуар, и мы таким образом принесём качество в симфонический оркестр.
Мы создали брасс-квинтет, много студентов стало тянуться к филармонии. Мы стали выступать на различных мероприятиях, у нас стало получаться. Брасс-квинтет успешно выступал в других городах, становился лауреатом на конкурсах в Крыму, Санкт-Петербурге (2007, заняли 3 место, играли на гала-концерте лауреатов). Всё это на энтузиазме: я расписывал им ноты, нам из Европы присылали ноты – а в 2007 году наш брасс-квинтет получает Гран-при и специальный приз на международном конкурсе в Вене! Это не приглашённые музыканты из Москвы, а выпускники нашего музучилища: Юрий Пастухов, Валерий Яковлев, Андрей Гончаров, Дмитрий Саитов. Мы воспитали свой коллектив!
Я увидел, что музыканты загорелись, что им это интересно, мы стали приобретать партитуры, делать оркестровки, выступать в маленьких городах независимо, и так наш камерный оркестр просуществовал целый год. Улучшив при этом и качество оркестра симфонического…
– Казалось бы, всё прекрасно…
– Но вдруг я столкнулся с проблемой, что мне запрещено это делать. Меня вызвал директор филармонии и сказал буквально следующее: «Не надо репетировать здесь в нерабочее время. Стены должны отдыхать». Фраза, которая меня убила – после чего я написал заявление на расчёт: СТЕНЫ ДОЛЖНЫ ОТДЫХАТЬ, КАРЛ!
Такого я не мог себе представить – филармония – это ведь дом музыки, куда музыкант может прийти в свободное время… И мне стало неинтересно в такой филармонии работать. Коллектив не укомплектован, никто сердце не рвёт, чтобы пригласить музыкантов, создать для них условия с жильём и зарплатой. Я видел какое уважительное отношение к музыкантам в Белгороде, которым оплачивается приезд, покупаются инструменты. Здесь же полное непонимание. Тут было главное чтоб что-то работало, а как – неважно. Проблемы качества не решались вообще. На трёх колёсах, на одном колесе едет машина, главное что едет. И чтоб было тихо.
Музыканты из симфонического оркестра – те, кто хотел дальше расти, – стали собираться для репетиций в нерабочее время в доме пионеров. Мы – 15 человек – создали камерный оркестр, который стал репетировать не в филармонии – к стыду и позору (там ведь стены должны отдыхать).
Но, как говорится, на ловца и зверь бежит: в городе появились силы, заинтересованные в создании полноценного камерного оркестра. Ректор КГУ Вячеслав Викторович Гвоздев – очень тонкий и образованный человек, настоящий провидец, который переживал за культуру в городе, мыслил не только рамками университета, но и гораздо глубже и шире. Он предложил создать камерный оркестр при КГУ. Помещение нам предоставили, и концертный зал. Кто захотел, тот ушёл из филармонии. Но со стороны руководства филармонии и комитета, по всей видимости, это вызвало ко мне раздражение.
После того как при КГУ был создан Русский камерный оркестр мы дали более тысячи концертов. Оркестр состоял из профессиональных музыкантов и студентов, которые учились в университете. Оркестр был усилен музыкантами из Волгограда, Воронежа, Ростова-на-Дону, Москвы. Людям было интересно принять участие в создании чего-то нового. За 17 лет существования оркестра мы воспитали множество музыкантов, создали кафедру, где мы воспитывали исполнителей. Многие из них сегодня уже работают в различных филармониях городов России.
За время существования оркестра к нам приехало 108 солистов из разных стран – из Большого театра, Королевской оперы Стокгольма, из Копенгагена, Лондона. Приезжали дирижёры из Германии, США, Канады, Бельгии, Дании. Наверно, это вызывало ревность…
– То есть руководство культуры восприняло новый оркестр как конкурирующее предприятие?
– Вероятно, г-н Рудской воспринял это как личное оскорбление. Понял, что он не контролирует ситуацию. Но надо было контролировать, когда люди работали в филармонии. И когда они уезжали. Так уехала виолончелистка в Белгород, уехали духовики – тромбонист, гобоист, кларнетист – кто в Белгород, кто в Воронеж. А ведь за них же нужно было бороться. А здесь маленькие зарплаты, нет жилья, нет инструментов, нет хорошего отношения к музыкантам. Естественно, рыба ищет где глубже, человек где лучше, – хорошие музыканты искали там, где выжить можно. Таким образом, было разбазарено колоссальное количество талантливых людей. А они могли остаться – играть джаз, классическую музыку, петь. В общем, небрежно относились к потенциалу. А теперь пришли к тому, что на духовых играют пенсионеры, а кто придёт им на смену? Некому! Потому как не заботимся о своём потенциале, а работаем на Белгород, Воронеж и Москву.
– Какие у вас были контакты с г-ном Рудским?
– С Рудским я общался 2 раза. Первый раз – когда он только вступил в должность председателя комитета по культуре – мы очень хорошо поговорили. Тогда мы решали что-то делать – не было нот, не хватало инструментов. Он говорил: да, мы будем возрождать, нужно что-то делать…. А второй раз, когда уже «стены потребовали отдыха», картина резко изменилась. Я думаю, что он не умел работать с профессионалами, он привык работать с теми, кого можно построить. Но строить-то можно людей до определённого уровня – чиновников, а не творческих людей. Есть люди, которые могут профессионально что-то знать и что-то значить. И с ними нужно считаться. К ним нужно относиться с уважением. Мне показалось, что он даже не подозревает, как это устроено.
ДРУГОЙ ЖАНР
– Рудской пришёл со своей методологией – не музыкальной, а административно-командной, – продолжает свой рассказ Сергей Георгиевич. – Он ведь до этого руководил колледжем культуры, но – это не исполнительское образование, это другой жанр, совершенно другая направленность. Есть консерватории, а есть институты культуры, которые воспитывают не исполнителей, а работников домов культуры, народного творчества, дворцов пионеров, клубов.
Чтобы хорошо играть на скрипке – нужно в музыкальную школу ходить 7 лет, 4 – в музучилище и 5 – в консерваторию. И придя в оркестр, ты начинаешь приобретать новую профессию, играть в оркестре. Курск обделён консерваторией, кто поедет в Курск после окончания консерватории – как правило, остаются в больших культурных центрах. А те, кто по каким-то причинам всё-таки возвращаются в Курск, через некоторое время перебираются туда, где лучшие условия. И мы теряем, потому что не ставим главной задачи – сохранить тот потенциал, который должен работать на Курскую землю.
Наверняка это видел и Рудской – но только со своей колокольни. С ним пришли в основном культпросветработники, выпускники колледжа культуры. И они же заполнили в филармонии то пространство, которое предназначалось для академического искусства. Я не говорю, что не должно быть таких музыкантов, должны быть и хоры, и фольклор, всему должно быть место, но не за счёт академической музыки.
В чём смысл того, кто определяет вектор культуры? Это человек, который равномерно распределяет энергию и финансы между всеми жанрами. Люди должны говорить на одном языке. Если чиновник не знает, не понимает языка, у него должен быть круглый стол людей, которые могут высказать свою точку зрения. А насколько я понял, другие точки зрения здесь не приветствовались. Их просто не могло быть.
– Исходя из вашего рассказа, следует, что никаких особенных конфликтов поначалу не было. Настоящий долгоиграющий конфликт начался, именно из-за того, что уйдя из филармонии, вы организовывали свой, независимый от комитета по культуре оркестр.
– Да. Я думаю, да. Но я ушёл потому что мне не давали репетировать. В чём заключается работа директора филармонии? Создать условия, удобные для творческих коллективов. Помогать с жильём, зарплатой. И когда я услышал, что стены должны отдыхать, то понял, что попал в совершенно другую атмосферу.
Дисциплина – это, конечно, хорошо, и она должна быть. Но вместе с тем нельзя убивать в людях творческое начало. Тем более, когда речь идёт о столь тонкой материи как музыка. Дисциплина должна стать неотъемлемой частью творчества. Хороший оркестр не может существовать без жёсткой дисциплины, но всегда должно оставаться место для импровизации.
Приведу один из примеров непонимания работниками культуры мира музыки. Никто из них так и не понял, что живую музыку у нас негде играть – у нас нет ни одного концертного зала с хорошей акустикой.
– А в филармонии?
– Там акустика напрочь убита ремонтами.
– В «Свиридовском»?
– И здесь нет, мы должны работать через микрофоны, чтобы нас услышали. Что такое акустика? Во время репетиции мы делаем штрихи, которые выстраиваем под ту акустику, в которой будет звучать оркестр. На самом деле один из первых инструментов – это зал акустический, в котором размещается оркестр. Если в гитару насыпать песка, то звучать будут только струны, акустики не будет, так и с нашими залами. Играть классическую музыку здесь негде, потому она и не может по-настоящему привлекать к себе слушателей. У нас нет ни одного зала с хорошей акустикой. Вообще эта задача не решалась. Зато у нас стены должны отдыхать…
– А каким образом должна решаться проблема с акустикой? Для этого специалистов нужно приглашать?
– Конечно. Это специальное дерево должно быть, специальные полы. У нас же в основном все залы рассчитаны для танцев. Поэтому многие певцы отказываются здесь петь. Единственный зал, в котором нормальная акустика, это актовый зал КГУ (бывшая Мариинская гимназия). Прекрасная акустика в Марьино. Всё остальное убито, звук не летит, нет тембра, нет живого существа. Поэтому многие, кого приглашаешь, отказываются. Их интересуют не только деньги, но и красота выступления, красота звука. Ситуация сложная и если она не будет решена, то куряне по-настоящему так и не услышат классическую музыку, как она должна звучать.
И я для себя сделал вывод. Жизнь не такая длинная, как нам кажется. Нельзя терять время на то чтобы доказывать, что ты не верблюд. Я счастлив, что 17 лет проработал в КГУ. За этот период состоялись гастроли нашего коллектива в США (в 14 городах), Швеции, Испании, Ирландии, концерты в зале Московской консерватории, Доме музыки. Более 10 компакт-дисков записано, более тысячи концертов сыграно. Я оказался свободным, мне никто не привязывал гири к ногам, не заставлял объяснять, почему я играю Пёрселла, а не Генделя – или наоборот. Я стал свободным художником, наш оркестр сразу взорвал местное пространство, но как возмутителей спокойствия чиновники от культуры нас невзлюбили. У нас появились спонсоры, зарабатывать мы стали в несколько раз больше, мы стали интересны, публика на наши концерты шла – поэтому я перестал нравиться, я не управляем. Вот в чём конфликт.
– Какие-то непосредственные личные встречи с Рудским после этого были?
– Нет.
– А с музыкантом Винцкевичем были какие-то контакты, личные встречи?
– Я его один раз в жизни видел. Это было на «Джазовой провинции» в 2003 году, где мы играли вместе с Игорем Бессчастным, и у меня есть грамота от него.
– Чрезвычайно интересный факт!
– Я ведь когда-то создавал джазовую кафедру в Кишиневе, был заведующим эстрадно-джазовой кафедрой. У меня был биг-бенд, то есть я знаю в этом толк. Но я не занимался джазом 30 лет. На трубе не играл много лет. Однако ребята попросили – сыграл. Я, Бессчастный и Русский камерный оркестр, который в то время уже начал формироваться. Выступление прошло хорошо, Винцкевич мне грамоту вручил… и больше я с ним никогда не виделся.
– Как вы восприняли направленные против вас пасквили в интернет-сети?
– Я решил вообще не обращать на это внимание, потому что это не мой уровень. Я ни с кем не воевал – не писал статьи в прессу, не жаловался губернатору, – и воевать не собираюсь.
Первое что мы сделали – сыграли 14 концертов в тех городах, где никогда не звучала в живую классическая музыка. В нашем оркестре есть лауреаты международных конкурсов – они провели мастер-классы – безвозмездно, бесплатно – для тех детей, кто приходил к нам в Обояни, других маленьких городах, где нужна методическая помощь.
Важные концерты мы сыграли ещё и в Московской консерватории – с её профессорами, выдающимися музыкантами. Мы показали, что если за что-то нужно бороться – это за качество, за интересную музыку. Чтоб здесь звучал Бах, Моцарт, Шнитке. В нашем городе звучала скрипка Гальяно, итальянская скрипка старого мастера, на ней играл Слава Мороз – удивительный скрипач. Приехала Ольга Дьячковская, которая пела в Венской опере, у нас она пела Баха с оригинальным немецким шармом, глубоким немецким штилем.
Затем мы сделали концерт с первым лауреатом конкурса Чайковского Дмитрием Маслеевым, с ним мы сыграли концерт Шостаковича. Это удивительный пианист со своими штрихами, представлением о музыке, с фантастической техникой. С Димой мы работаем не первый год, он приезжал к нам ещё студентом. Но уже тогда было видно, что это совершенно необыкновенный человек.
Мы сыграли концерт в Доме музыки в Москве, где был аншлаг. После концерта к нам подходили москвичи, жали руки нашим музыкантам – они не знали, что в Курске есть такой оркестр. В библиотеке Асеева мы запустили долгоиграющий проект «Музыка и поэзия». В детской областной больнице сыграли для больных детей. Сыграли и в перинатальном центре, куда пришли будущие мамы, которые готовятся рожать, так их дети ещё до рождения, в материнской утробе услышали музыку, проверенную эпохами.
Я решил ответить тем, чем я живу. Музыкой, общением с людьми, новыми проектами. Кто чем богат, тем и делится.
ДОКАЗЫВАЙ, ЧТО НЕ ВЕРБЛЮД
– Однако летняя кампания против дирижёра Проскурина дала свой результат – люди судачат. Можно, конечно, проигнорировать, но лучше всё же прояснить. По каждому пункту.
– Поехали…
– Говорят, что никакой консерватории имени Бетховена якобы никогда не существовало…
– Консерватория имени Бетховена была открыта в Вене, и возглавлял её Петер Мак. То есть заведение частное, учились там дети младшего и среднего возраста. Я был приглашён туда как гость-профессор и 2 года приезжал туда с лекциями, мастер-классами, был членом жюри. В 2010 году Петеру Маку была предложена работа в другой стране. В результате чего консерваторию в Вене он закрыл и переехал. Все документы, а также различные подтверждающие фотографии у меня в наличии.
– Про невыплату и недоплату музыкантам жалованья…
– Каким образом я мог это делать? Университет платит государственную зарплату, как я мог вмешиваться в этот процесс? Как я могу из университетской бухгалтерии забрать себе деньги? А если это гонорары за какие-то концерты, пускай покажут документы, договора, которые я не выполнил.
– Про поездку в Крым…
– Чтобы люди могли отдохнуть, я договариваюсь за 2 концерта, что мы живём в санатории «Нижняя Ореанда». Это отдых на берегу моря в одном из правительственных санаториев. Путёвка туда без дороги стоит 60 тысяч на неделю. А мы жили 10 дней. 250 тысяч стоил автобус – чтобы туда доехать. Проживание, трёхразовое питание. Многие музыканты взяли с собой детей. За всё за это мы сыграли 2 концерта, и кому-то показалось, что им недоплатили. Представляешь? Вероятно, они были недовольны, что я не отправил их самолётом, и пришлось трястись в автобусе…
(не для протокола… Они наверно забыли о поездках в Швецию, где жили в люкс-номерах с холодильниками, затаренными красной рыбой. И ещё получали по 50-60 евро за концерт. А в Ирландию я их привозил на фестиваль – они жили в гольф-клубе, на двух человек дом с камином. А в Марокко летали на спецсамолёте… А сколько поездок по Европе… или в Америку, где они, прошу прощения, блевали от омаров. Объясню. Жили они в гостинице Хилтон, а там кухня такая – ешь, что хочешь и сколько хочешь, вот они и дорвались до омаров и креветок, а так как желудок непривычен, оттуда и результат. Но вечером проблевались, а на утро по-новой… Так что это пример какой-то чёрной неблагодарности, иначе не скажешь).
– Про продажу инструментов…
– Та же самая история: пусть покажут хоть один документ. Инструменты закупал университетский фонд. Мне показывали инструмент, спрашивали моё мнение, на этом моё участие в приобретении университетских инструментов заканчивалось. Другое дело, что я лично привозил инструменты музыкантам, поскольку это обходилось для них гораздо дешевле. Так они эти две истории смешали, и я был вынужден подать на них в суд. Недавно было решение суда о том, что опубликованные данные не соответствуют действительности, то есть являются клеветой.
– Про подделанный диск… про трубу барокко и пикколо…
– Что они делают. Берут мою фотографию с барокко-трубой и диск, где я играю на пикколо-трубе, несут всё это к эксперту и спрашивают: можно так сыграть на барокко-трубе? Он отвечает: нет, это сыграно на хроматической трубе, то бишь на пикколо. После чего они трубят, что это играет не Проскурин! При том, что нигде не говорилось, что здесь сыграно на барокко-трубе, и даже на заставке к диску у меня в руках хроматическая труба пикколо! И что на это отвечать? Очевидно, что им нужно просто запустить «утку», а насколько это соответствует здравому смыслу, их не интересует.
– Про записи на дисках – играет якобы не Русский камерный…
– Пускай найдут, чьи это записи. Это ведь не я должен доказывать…
– И последнее. Про расформирование Русского камерного оркестра. Ведь и одна из тех анонимных статеек называлась «Как Проскурин развалил Русский камерный оркестр»…
– 17 лет я боролся за этот оркестр. Организовывал концерты, фестивали. Целую книгу составляет один только перечень всех наших проектов. Но в конце концов распоряжением ректора нам делают ставку для музыканта в 7 тысяч рублей. После чего я написал заявление на расчёт и уехал работать в Саратов. И находился там, пока мне не позвонили из секретариата обладминистрации и не предложили приехать на встречу с губернатором. На этой встрече и было принято решение о создании Губернаторского оркестра.
11.04.2020