– Ну что, Нелли, борщ-то хоть сегодня нормальный? – Вадим щёлкнул пальцами и откинулся на спинку стула. За столом сидели его друзья — Генка с женой, Серёга. Суббота. Гости. Как обычно — без предупреждения.
Девять лет я слышала варианты этой фразы. «Ну что, Нелли, хоть сегодня не подгорело?» «Ну что, Нелли, платье старое, но ты всё равно ничего». «Ну что, Нелли, когда уже готовить научишься?» Всегда при людях. Всегда с улыбочкой, будто он пошутил. А я стояла с половником и улыбалась в ответ. Потому что скандал при гостях — это «ты опять истеришь».
Генка хмыкнул. Его жена Света опустила глаза в тарелку. Серёга потянулся за хлебом и сделал вид, что не слышит.
– Борщ нормальный, – сказала я. – А вот твоя зарплата в прошлом месяце — на троечку.
Вадим замер с ложкой. Генка перестал жевать. Тишина такая, что слышно, как холодильник гудит.
– Ты чего? – спросил Вадим.
– Ничего. Шучу. Ты же любишь шутки.
Он не ответил. Доел молча. Гости ушли рано. Света на пороге сжала мне руку — быстро, будто извинялась. За что? За то, что молчала? Или за то, что слышала?
Вечером Вадим лежал на диване, листал телефон. Я мыла посуду. Четыре тарелки, три кружки, сковорода. Его тарелку он, как всегда, оставил на столе. За девять лет он ни разу не донёс свою тарелку до раковины. Ни разу. Я считала первые два года, потом бросила.
– Ты сегодня меня при людях позоришь, – сказал он, не отрываясь от экрана.
– Ты меня позоришь каждую субботу. Два раза в месяц. Минимум.
– Я шучу. А ты злишь.
Я поставила тарелку на сушилку. Мокрые пальцы скользнули по краю. Хотелось сказать много. Но я промолчала. Не потому, что боялась. А потому что знала: слова ничего не изменят. Он не слышит. Девять лет не слышит.
Его телефон мигнул сообщением. Он перевернул экран вниз. Быстро, привычным движением.
Я заметила.
Премию выдали в марте. Тридцать две тысячи. Я работала бухгалтером в строительной фирме, и эту премию заработала тремя неделями сверхурочных. Вечерами сидела над отчётами, пока Вадим смотрел футбол или уходил «к ребятам в гараж».
Тридцать две тысячи. Я положила конверт на стол. Даже не успела снять куртку.
Вадим взял конверт, пролистал купюры.
– Отлично. Как раз на компрессор не хватало.
– Какой компрессор?
– В гараж. Я тебе говорил.
Не говорил. Я бы запомнила. Но спорить бесполезно — он всегда говорил, что «говорил». А я всегда «забывала».
Тридцать две тысячи. Три недели. Четырнадцать вечеров до девяти. Компрессор.
На следующий день я пошла в банк. Не в тот, где у нас общий счёт. В другой, через два квартала. Открыла карту на своё имя. Договорилась, чтобы СМС приходили только в мобильное приложение — без уведомлений на экране.
Первый перевод — пять тысяч. С зарплаты. Вадим не заметил. Он никогда не проверял мои расходы подробно. Ему хватало знать, что «на карте есть деньги». А сколько именно — ему было неинтересно.
Пять тысяч. Потом семь. Потом десять. Я стала экономить на продуктах — брала курицу вместо говядины, готовила из сезонных овощей. Вадим не заметил. Он вообще не замечал, что ест, если не мог пожаловаться.
Рите я позвонила через месяц.
– Ты серьёзно? – спросила она.
– Серьёзно.
– Нелли, уйди сейчас. Зачем копить, зачем ждать? Просто собери вещи.
– Куда? К тебе в однушку? С Варькой и котом?
Рита замолчала. Она понимала. Мне было сорок шесть лет, собственного жилья — ноль, родительская квартира давно продана, доля ушла маме на лечение. Уйти — значит оказаться на съёмной комнате с зарплатой в сорок восемь тысяч. Вадим это знал. И я это знала.
– Копи, – сказала Рита. – Только аккуратно.
Через месяц на счету было двадцать семь тысяч. Каждый вечер я открывала приложение в ванной, пока шумела вода. Смотрела на цифры. И засыпала чуть спокойнее.
А Вадим возвращался всё позже. Среда — «совещание». Пятница — «гараж». Иногда суббота — «рыбалка». Только удочки в багажнике пылились третий месяц.
Телефон он оставил на кухонном столе. Сам ушёл в душ.
Я не собиралась проверять. Правда. Я наливала чай, когда экран загорелся. Сообщение от «Жанна раб.» — «Скучаю. Когда уже?»
Руки дрогнули. Чай плеснулся на столешницу. Горячий, обжёг запястье. Но я не отдёрнула руку. Стояла и смотрела на экран, пока он не погас.
Потом взяла телефон. Код — 1987. Год его рождения. Он даже пароль не сменил за девять лет.
Переписка была длинной. Я листала быстро, пальцы дрожали. Не от страха. От чего-то другого — тяжёлого, тупого, будто камень в животе.
Жанна. Коллега из смежного отдела. Сорок четыре года. Разведена. Квартира в новостройке.
«После Нового года поговорю с ней и уйду».
«Она никуда не денется, сама это знает».
«У неё ни кола ни двора, будет сидеть тихо».
Я поставила телефон на место. Экраном вверх. Как лежал.
Вадим вышел из душа, взял телефон, сунул в карман. Посмотрел на меня.
– Чай горячий?
– Нормальный.
Он сел, взял кружку. Я смотрела, как он пьёт. Спокойно. Уверенно. Человек, который всё решил. Который знает, что жена «никуда не денется».
На счету было триста восемьдесят тысяч.
Ночью я лежала, смотрела в потолок. Рядом храпел Вадим. Я думала не о Жанне. Не о переписке. Я думала о цифрах. Триста восемьдесят тысяч — это мало. На первый взнос по ипотеке за однушку в нашем городе нужно минимум восемьсот. А лучше — миллион.
Значит, нужна подработка.
На следующей неделе я договорилась с Ларисой из соседней конторы. Она искала бухгалтера на полставки — удалённо, по вечерам. Пятнадцать тысяч в месяц. Я сказала Вадиму, что задерживаюсь на работе. Он не спросил почему. Ему было всё равно.
Пятнадцать тысяч сверху. Плюс десять с основной. Плюс экономия. Через четыре месяца — семьсот двенадцать тысяч.
Я подала заявку на ипотеку онлайн. Заполнила анкету ночью, пока Вадим спал. Справку о доходах взяла с двух работ. Указала программу для семей без собственного жилья.
Одобрение пришло в четверг. Я сидела на кухне, пила холодный чай, и читала СМС три раза. «Ваша заявка одобрена. Сумма: 3 200 000 руб. Первоначальный взнос: от 15%. Срок: до 25 лет».
Пятнадцать процентов от трёх миллионов двухсот — четыреста восемьдесят тысяч. У меня было семьсот двенадцать. С запасом.
На следующей неделе я поехала смотреть квартиру. Однушка на восьмом этаже. Тридцать шесть квадратов. Большое окно на восток — утром будет солнце. Маленькая кухня, но мне хватит. Я одна.
Риелтор провела меня по комнатам. Я трогала стены. Гладкие, свежая штукатурка. Пахло краской и чем-то новым.
– Берёте? – спросила она.
– Беру.
Вечером Вадим пришёл в десять. От него пахло чужими духами — сладкими, густыми. Я не сказала ни слова. Вымыла посуду. Легла.
На счету было восемьсот девяносто три тысячи. До переезда оставалось два месяца — нужно было дождаться сделки с застройщиком. Я считала дни.
Они приехали в субботу. Мама Вадима, его брат Олег с женой. «Семейный обед». Вадим предупредил за два часа — «Мать приедет, накрой нормально».
Я накрыла. Салат, запечённая курица, картошка. Два часа готовки. Стол на шестерых. Как всегда.
Свекровь Зинаида Павловна села на своё место — у окна, как командир. Олег ковырял салат вилкой. Его жена Лена тихо улыбалась.
Первый час прошёл нормально. Вадим шутил, наливал вино, был весёлый. Слишком весёлый. Я знала этот тон — когда он готовился что-то сообщить.
После второго бокала он встал.
– Ну что, семья. Есть новости.
Зинаида Павловна подняла голову. Олег перестал жевать.
– Я ухожу от Нелли.
Тишина. Лена уронила вилку.
– Нашёл нормальную женщину. Жанна. Работаем вместе. Серьёзные отношения. Давно пора было — вы же видите, как тут всё.
Он повёл рукой, будто обводя квартиру. Нашу квартиру. Его квартиру. Где я девять лет мыла полы, варила борщи, терпела его шутки и стирала его носки.
Зинаида Павловна посмотрела на меня. Не с сочувствием. С оценкой. Будто проверяла — заплачу или нет.
Олег откашлялся.
– Ну, Вадь, может, не за столом?
– А когда? Нормально всё. Нелли знала, что к этому идёт. Куда ей деваться-то? Посидит, подумает, потом разъедемся мирно.
«Куда ей деваться». Эту фразу я слышала в переписке с Жанной. И вот он произнёс её вслух. При всех.
Я сидела напротив него. Спина прямая. Руки на коленях. Я чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Больно. Но хорошо — потому что боль не давала заплакать.
Сумка стояла у входа. В ней — связка ключей. Два ключа на колечке с биркой. Квартира номер восемьдесят три. Моя квартира. Документы подписаны неделю назад.
Я встала. Вышла в коридор. Взяла сумку. Вернулась. Вся семья Вадима смотрела на меня — как в театре.
Я положила ключи на стол. Рядом с салатником.
– Это ключи от моей квартиры, – сказала я. – Однушка на Молодёжной. Оформлена на меня. Ипотека одобрена, первый взнос внесён. Полтора года копила.
Вадим посмотрел на ключи. Потом на меня.
– Чего?
– Я ушла от тебя раньше. На полтора года раньше. Ты просто не заметил.
Зинаида Павловна открыла рот и закрыла. Олег отодвинул тарелку. Лена смотрела на меня круглыми глазами.
– Ты врёшь, – сказал Вадим.
– Миллион сто сорок тысяч. На отдельном счёте. С премий, с подработки, с экономии на продуктах. Тех самых продуктов, которые ты ел и не замечал, что курица вместо говядины. Полтора года.
– Это наши деньги! – Зинаида Павловна ткнула пальцем в стол. – Семейные!
– Моя зарплата. Моя премия. Моя подработка. Вадим за полтора года потратил на гараж и «рыбалки» больше, чем я накопила.
Вадим стоял. Лицо красное, на лбу блестел пот. Он щёлкнул пальцами — привычка, когда нервничает.
– Ты мне врала полтора года?
Я посмотрела ему в глаза.
– А ты мне — сколько? Восемь месяцев переписки с Жанной? «Она никуда не денется, сама это знает»? Помнишь? Четырнадцатое октября, одиннадцать тридцать вечера. Я помню.
Он побледнел.
Я взяла ключи со стола. Положила в сумку. Застегнула молнию. Спокойно, как будто собиралась на работу.
– Вещи заберу завтра. С Ритой приедем, она на машине. Спасибо за обед. Курица, кстати, получилась нормально.
Я вышла в коридор. Надела куртку. Руки не дрожали — удивительно, потому что внутри всё гудело, как провода под напряжением.
За спиной — голоса. Зинаида Павловна что-то выговаривала Вадиму. Олег тихо спросил: «Ты правда не знал?» Лена шуршала тарелками.
Я закрыла за собой дверь.
На лестничной площадке было тихо. Пахло подъездом — сыростью, старой краской. Я стояла и дышала. Просто дышала. Полтора года я представляла этот момент — как выхожу. И вот он настал.
Ноги подкосились. Я села на ступеньку. Холодный бетон через джинсы. Сумка на коленях. Внутри — ключи от моей квартиры. Моей.
Достала телефон, набрала Риту.
– Я вышла.
– Еду, – сказала она. И повесила трубку.
Я сидела на ступеньке и ждала. Снизу хлопнула входная дверь — кто-то из соседей. Сверху — тишина. Никто не выбежал. Никто не позвал обратно.
И это было правильно.
Рита приехала через двадцать минут. Молча открыла дверь машины. Я села, пристегнулась. Она посмотрела на меня, и я увидела, что у неё красные глаза.
– Ты чего? – спросила я.
– Ничего. Поехали.
Мы ехали через вечерний город. Фонари зажигались. Я смотрела в окно и думала о том, что завтра проснусь в пустой квартире. Без штор, без мебели, с матрасом на полу. Но — в своей квартире. С ключами, которые никто не заберёт.
Рита молчала до самого дома. Только когда я вышла и достала ключи, сказала:
– Позвони, если что. Хоть в три ночи.
– Позвоню.
Я поднялась на восьмой этаж. Открыла дверь. Пустая комната. Лампочка без плафона. Запах штукатурки.
Я поставила сумку на пол. Достала телефон. Восемнадцать пропущенных от Вадима. Три голосовых. Два сообщения от Зинаиды Павловны — «Бессовестная» и «Верни деньги».
Я выключила телефон.
Села на подоконник. За окном — огни. Город жил своей жизнью. А я сидела в своей квартире и чувствовала, как что-то тяжёлое, девятилетнее, медленно сползает с плеч. Не счастье. Не радость. Просто — воздух. Будто кто-то открыл окно в комнате, где не проветривали очень долго.
Прошло два месяца. Я живу на Молодёжной. Повесила шторы, купила стол. Кот Ритин — Барсик — переехал ко мне, она сказала «ему у тебя просторнее».
Вадим звонит. Каждую неделю. Жанна его не приняла — выяснилось, что он ей нравился женатый и состоятельный, а не разведённый и без планов. Он сидит в нашей старой квартире один. Просит «поговорить нормально». Я не беру трубку.
Зинаида Павловна рассказывает всем, что я «обокрала сына и сбежала». Олег со мной здоровается, Лена написала один раз: «Ты сильная. Я бы не смогла».
Родня разделилась. Мамина подруга Валентина Сергеевна сказала, что «приличные женщины так не делают — тайком, как воровка». Рита ответила, что приличные мужья не заводят Жанн.
Я плачу ипотеку. Двадцать три тысячи в месяц. С подработкой — терпимо. Не богато. Но — моё.
Вот и скажите: правильно я сделала, что полтора года копила втайне? Или надо было уйти сразу — без секретов, без запасного аэродрома, без вот этого всего?