Марии в эту ночь не спалось, равно как и Вере, сумевшей забыться коротким сном лишь под утро. Маша всегда принимала всё близко к сердцу, а теперь и вовсе была на грани. Она бесшумно поднялась с постели. День предстоял особый. Много лет назад, в такую же раннюю пору, скончался Илья. С того самого тяжёлого утра, невзирая на болезни, непогоду или иные препятствия, они ни разу не пропустили визита к его могиле.
Маша неизменно вставала первой. Она готовила скромный завтрак, собирала необходимые вещи и лишь затем будила Веру. По своей прямолинейности она говорила с подругой резковато, но беззлобно, даже с оттенком теплоты. – Вставай, лежебока! До чего же ты можешь доспаться? Я тут всё переделала, а ты всё валяешься! Вера, кряхтя и постанывая, медленно спускала на пол ноги в синих прожилках вен.
Потом осторожно поднималась и, слегка припадая на одну ногу, некоторое время расхаживала по комнате, держась за стул. Собираясь, они по многу раз перепроверяли вещи. Смотрели, выключен ли газ и свет, закрыты ли окна. Повсюду их сопровождала спешка, суета, нервозность и беспокойство. Маша непрестанно ворчала, Вера же, по обыкновению, хранила молчание.
Они нарядились, и Вера даже подвела губы. В этот день вдовы желали выглядеть прилично. На кладбище бабушек отвёз Сергей, их внук, помогавший и с уходом за могилой. Раньше туда приезжали сыновья — порознь или вместе, но годы и нездоровье отдалили эти посещения. Старушки ехали молча, изредка шепча молитвы. Добрались быстро.
– Здравствуй, Илья, – первой, как законная супруга, неровной походкой подошла к памятнику Маша. Обняла его, проводя ладонью по выцветшей фотографии, и тихо всхлипывала, будто сквозь остывший камень чувствуя тепло мужа. Затем они прибрались, подмели, очистили плиту и рассказывали Илье о себе, сыновьях, знакомых и обо всём, что приходило в голову.
Здесь, перед ним, эти пожилые женщины избегали смотреть друг на друга, погружаясь в давние, недобрые воспоминания…
Маша в юности была душой компании. Не боялась труда, во всём имела успех, и родители ею гордились. Высокая, статная, крепкого сложения. Её смех звенел, как колокольчик. Парни увивались вокруг, но сердце принадлежало одному. Она сдружилась с соседским парнем, старше ее на три года, и лишь он для неё существовал. В четырнадцать призналась ему: «Люблю тебя больше жизни! Никому не отдам!» – глядя в глаза с восторгом и надеждой. – Ты только мой будешь…
Слова эти так смутили Илью, что у него вспотели ладони. Он попытался отшутиться, делая вид, что смеётся. «Ну и фантазёрка ты!» Но запомнил. Голова шла кругом, он был готов жениться немедля. Родители не противились, но настрого запретили что-либо до брака. Решили сыграть свадьбу после армии. Пожали руки, проводили жениха.
Маша ещё училась в школе, но гордилась званием невесты. Отслужив в столице, Илья вернулся и неожиданно заговорил об отсрочке. Рассказывал невесте о невиданном мире большого города: высоких зданиях, широких проспектах, станциях метро, похожих на дворцы, о прекрасных столичных парках. Его манила Москва. – Поедем вместе учиться, – уговаривал он плачущую девушку, – я буду тебе помогать. Я всё решил! Какие перед нами горизонты!
Его охватила мечта, от которой не мог отказаться, но данное слово жениться тяготило его. – Ты же обещал! – рыдала Маша. – Осрамил меня! Хочу замуж, детей. Какая ещё учёба? Десять лет отучилась, и будет!
Но Илья подал документы в столице. Невеста его разочаровала. Чувства не умерли, но между ними пролегла трещина, сквозь которую любовь постепенно утекала. Они встречались, он обнимал и целовал её, уверял в любви, но Маша не верила. Она злилась и сжимала кулаки, когда он говорил о будущем, в котором ей не было места, и ненавидела его мечты.
Ослеплённая обидой, она не придавала значения его частым встречам с недавно прибывшей в городок учительницей. Вера Ивановна казалась ей такой невзрачной, что ревновать было даже глупо. Невысокая, худощавая, с короткой стрижкой, она щурилась из-за близорукости. Маша не видела в ней угрозы, но зря. Илья разглядел в Вере иное: фарфоровую кожу, красивые волосы, изящные руки и доверчивый, немного испуганный взгляд тёмных глаз.
В ней он видел женщину, которую хотелось оберегать, она казалась такой хрупкой. К тому же, она была частью того мира, к которому он стремился. Во всём чувствовалась ее городская культура. Ильи привлекала не столько эта утончённость, сколько умение вести достойную беседу. Её спокойный голос, способность слушать и молчать покоряли его. Они понимали друг друга без слов, что поражало его.
Вера влекла его и как женщина, но он сдерживал порыв обнять её, считая её недосягаемой. «Учительница, – с пренебрежением говорила о ней Маша, – до чего же она тебя опутала!» Она прижималась к нему, и он отвечал на ее ласки. Его чувства раздвоились, и он не мог понять, как можно любить двух одновременно. Его тянуло к Вере. Запах сводил его с ума…. Ему хотелось бы объединить в одном человеке простую сердечность Маши с умом и изяществом Веры. Это был бы идеал, но так не бывает.
Его сердце раскололось, и в этом треугольнике не было счастливых. Маша желала замужества, и ждать больше не намерена была. Дома она топала ногой и требовала от родителей поддержки. Те тоже были не в восторге: выходило, что Илья бросает невесту, а если уедет, то позор на всю округу. – Так не пойдёт, – заявил отец, стукнув кулаком по столу. Родители быстро договорились между собой, а робкие попытки Ильи объяснить, что его тянет к учительнице, пресекли на корню.
Она – чужая, городская, скоро уедет. Да и худая, значит, нездоровая, к тому же старше. Но главное – соседи ссориться не хотели, ведь кА хозяйке Маше не было равных. Свадьбу сыграли весной. Летом для молодых выстроили крепкий дом. Маша победила. Любовь любой ценой не всегда приносит счастье, а стремление завладеть всем и сразу часто оборачивается страданием. Но кто об этом задумывается? Маша ликовала!
В новом доме она чувствовала себя счастливой и ждала первенца. Её, конечно, огорчило, что Илья всё же поступил в институт, но обрадовало, что на заочное. Она надеялась, что со временем он остепенится и забудет пустые мечтания. Через девять месяцев родился мальчик, а спустя два года она ждала второго. Внешне в семье всё было благополучно, но Машу тревожило, что Илья все глубже погружается в учёбу и продолжает общаться с Верей.
Он уверял, что та помогает ему с занятиями, и Маша хотела верить, но сердце чуяло беду. Тревога не отпускала ее. Накануне Пасхи Маша отправилась в магазин. Там собралась большая очередь. С округлившимся животом она протиснулась внутрь. И вдруг воцарилась тишина. Все смотрели на неё с любопытством, а некоторые усмехались.
– Вот это да, – захлопал в ладоши один старик. – Илья-то молодец, успел и тут, и там! Ловкач!
Маша, всегда умевшая постоять за себя, растерялась, оглядывая очередь. Люди отводили взгляды. Ей лишь позже объяснили, что любовница её мужа только что была здесь, не скрывая своей беременности. Новость о том, что Вера Ивановна ждёт ребёнка, быстро облетела округу. Сомнений в отцовстве не было – Илья часто бывал у неё дома.
Как водится, законная жена узнала обо всём последней. Она не помнила, как вышла из магазина, будто прошла сквозь строй из насмешек и жалости. Как добралась домой – тоже. Едва увидев виноватый взгляд Ильи, она закричала. Рыдала, как зверь, её крики были слышны на улице. Она клялась отомстить и мужу, и той женщине. В ярости пыталась исцарапать ему лицо.
Ноги подкашивались, но злость держала на ногах. – Чего тебе не хватало? Разве я плохая? – вопрошала она, разводя руками. – В чём уступила? Или дом плохой? Глянь – чистота, порядок. Всегда ты сыт и одет. Она метнулась на кухню и швырнула на стол тарелку с тёплыми котлетами. Илья молчал. Ему нечего было сказать в оправдание. Как признаться, что его давно влечет к Вере, но он любит их обеих? Сам он этого не понимал.
Теперь ему предстояло выбирать – сохранить семью. – Маша, – с трудом выговорил он, не глядя на неё, – прости… Виноват. Не знаю, как так вышло. Понесло. И это… для меня ничего не значит…
Его слова казались слабыми и безосновательными. Он, подобно другим мужчинам в таких ситуациях, стремился найти оправдания и сохранить семью. Маша припомнила, как однажды заметил искру в его взгляде, когда он встречался с Верой. Заметил, но не придала этому значения. Теперь ей стало ясно, что на нее он никогда не смотрел с таким выражением лица.
– А ты сама! – внезапно выкрикнул муж. – Не притворяйся невинной. Кто привел твоего отца к моему, кто обманул его о том, что у нас было до свадьбы? Ты знала об этом! А я до свадьбы даже пальцем к тебе не прикоснулся. Завлекала ложью. Я не скрывал, что Вера мне симпатична, а ты буквально вырвала ее из моей жизни. Я просил: дай время, позволь понять, а ты только повторяла: «Обещал! Дал слово!»
– А ты не обещал? – прервала Маша. – Ох, какой же ты невинный! А зачем тогда, не любя, приходишь ко мне каждую ночь? Она опять не смогла остановить слезы. Правда, спрятанная в его словах, утратила всякий смысл. Все, что было прежде, осталось в прошлом. Илья был в смятении. Он хотел обнять супругу, утешить ее, но боялся ее вспышки. Маша была импульсивной и неукротимой, в любви могла задушить, а в гневе – изувечить.
Она спорила до синевы, всегда добиваясь, чтобы финальное слово оставалось за ней. Позже пришла ее мать разбираться с зятем, однако Маша сумела выпроводить ее обратно. «Мы сами решим свои проблемы, – сказала она, – не приходите без приглашения!» От душевной боли она слегла. Лежала в кровати, с пустым взглядом. Обман разрушил что-то внутри нее. В ее душе вспыхнуло осознание, которое болезненно обожгло ее, такие сильные были эти слова.
Она окончательно поняла, что Илья серьезно увлечен Верой, и эта мысль причиняла Маше мучительную боль. Возможно, именно эта мысль об искре заставили ее однажды ночью встать. Она поднялась, словно в полузабытьи, не полностью понимая происходящее. Быстро оделась и пошла, уходя все дальше и не оборачиваясь, к дому своей соперницы. В окнах было темно.
Она подошла к крыльцу, взяла бензин, облила им дверь, зажгла спичку и, не поворачиваясь, пошла домой. «Все кончено», – тихо повторяла она себе, словно освобождаясь от тяжести, – теперь все кончено». Она не понимала, что совершала, мысли путались. Руки дрожали, зубы стучали, тело вздрагивало мелкой дрожью, а взгляд горел нездоровым огнем. Дома она словно выдохнула. Она не осознавала, что совершила.
В доме она молча положила спички на место, разделась и легла в кровать. – Где ты была? – спросил муж. – Почему ты так замерзла? – Вышла во двор, – ответила, дрожа от холода, – скрутило живот. – Смотри, не простынь, – пробурчал муж и, отвернувшись, заснул, но скоро его и всех соседей разбудил звук пожарной сирены. Дом учительницы горел, превращаясь в пепел, как свеча, но Веру спасли.
Ее вынесли из дома без сознания: она надышалась дымом, а балка, павшая с потолка, сильно повредила ее спину. Трагические подробности о страшном событии быстро распространились по округе. Все обсуждали пожар, но никто не мог предположить, что это дело рук завистливой и потерявшей рассудок Маши. Все знали ее вспыльчивость, но такое было за пределами. Нет, никто не подумал…
Но ведь у каждого есть темная сторона, где собираются обиды, злоба и плохие мысли, и если их не отпускать, они поглощают душу. Лишь позже ее охватил страх, дрожащая трепетность, неудержимая рвота, запинание в речи. Илья ничего не подозревал и весь день провел у ее постели, постоянно спрашивая, не съела ли она что-то плохое. Вечером пришел сосед учительницы, Денис Данилович, позвав Илью во двор.
– Только не горячись, – начал сосед тихо, оглядываясь, – но этот поджог – дело твоей жены. – Это правда. Я вышел покурить. Мне показалось, я видел Машу.
Илья не мог сказать ни слова. Припомнил, что жена действительно вставала ночью. Как ее трясло утром, ее растерянный взгляд…
– Они ее арестуют, – прошептал он в ужасе, – что теперь делать? – Это не все, – с тревожной паузой продолжил Денис Данилович, – я звонил в больницу. У Веры серьезные проблемы с позвоночником. Будут трудности с ходьбой, но она жива. Малыш остался жив, но возможны ранние роды.
– Да, Илья, ты все испортил! Но я сделаю вот что: никто не узнает о поджоге, который совершила Маша. В документе напишем короткое замыкание. Дом старый, проводка тоже. Я возьму вину на себя, но с одним условием: когда Вера выйдет из больницы, ты заберешь ее жить к себе. У нее нет жилья, родных тоже не осталось. Так что, кроме тебя, ей не к кому идти. Ведь твой ребенок у нее, поэтому стоит принять ее на некоторое время вместе с малышом. Поможешь, а к тому времени и Маша ваша родит, где два ребенка, там и третий…
Илья, потрясенный услышанным, стоял без движения. Денис Данилович просто потрепал его по плечу и ушел, не прощаясь. Дом у Маши и Ильи был хороший. На отшибе стояла новенькая баня из гладких бревен. Живи и радуйся… «Что же теперь делать?» – размышлял Илья, стоя в нерешительности перед входом в дом. «Как привести Веру в семью? Маша будет против…. Но как она вообще могла решиться на убийство? Не верю!»
Собравшись с духом, он ступил на крыльцо и зашел внутрь, шумно закрыв дверь. Его жена, в слезах, сидела на краю кровати, прислонившись к стене; ее руки безжизненно лежали, словно поврежденные крылья, и весь ее вид вызывал жалость. Илья присел рядом и крепко обнял ее. Он осторожно начал разговор, опасаясь новой вспышки ярости или истерики, но она молчала.
Выслушала все, не вмешиваясь, затем тихо произнесла: «Уйду к маме, а вы живите тут. Делайте что хотите! Лучше в тюрьме, чем под одной крышей с этой Верой… Данилыч выдумал нечто невообразимое! Как можно было такое предположить?»
«Правда», – согласился Илья, – «Как ты до такого дошла: сжечь дом! Машка, нам теперь выбора нет, а Денис тебя от тюрьмы спасает, как глупенькую». «К маме уйду… Илья, ты предатель…» Она хотела сказать, что он ей теперь не нужен, не любим и не дорог, но сил не было. Душа опустела, выгорела, губы высохли, руки стали тяжелыми. Сидела как живая, лишь сердце ныло и мысли путались.
Она любила его еще в юности, преданно и верно ждала два года, никого не допускала к себе. Голову кружило от радости при каждой встрече, а его касания – затуманивали сознание…
В животе пошевелился ребенок. «Зачем? – горько думала она. – Нужен ли он сейчас?» Она решила уйти к матери. Однако мать отказалась принимать ее, быстро остудила пыл дочери и высказала все, что накопилось. Досталось и Илье, и Вере, но больше всего дочери. «Так с мужьями нельзя! Все знали, а она словно не слышала! Непутевая жена. Любишь его?»
«Не знаю…» – тихо ответила Маша, – «больно… жить не хочется…» «Значит, любишь», – заключила мать, «а коли любишь, то борись. Все уладится…» Через месяц Вера родила сына. Он появился маленьким, но крепким и жизнестойким. Маша родила второго сына в январе, назвали его Иваном. Мальчик был здоровым, но плакал без остановки. Маша измучилась с ним, и как раз Катю выписали из больницы.
Катю, больную, разместили в маленькой комнате, а всех детей Маша взяла под свою опеку. Ее молока было достаточно для двоих. Она ухаживала за больной Верей. У той не было одежды, и Маша делилась своей. Делала массаж больным ногам, помогала вставать, учила ходить снова. Кормила, мыла, стирала… Вера опускала глаза, слезно благодарила и извинялась.
"Прости, прости меня", — рыдала она, цепляясь за руки Маши и стараясь прикоснуться к ним губами, — "ты святая, добрая… прости… несчастную". Маша собиралась сказать: "И ты меня прости", но язык не поворачивался. Все вокруг видели в ней героиню за заботу о Вере и её малыше, не находилось поводов для извинений. Она ждала осуждения и насмешек, но встретила лишь одобрение и уважение.
Но внутри не было покоя! Ни умиротворения, ни тишины она в себе не находила. Чувство вины, казалось, не отпускало её. Душа сжималась, сердце наполнялось стыдом. Порой совесть мучила её так, что возникало желание стереть Веру с лица земли за всё случившееся. Противоречивые эмоции разрывали её! Не давали ей жить!
Как всякая супруга, готовая простить мужу неверность, она винила соблазнительницу, вспоминая изречение, что если женщина не захочет… Её успокаивало лишь то, что Илья остыл к Вере. Это было очевидно.
Но, несмотря на это, прежнее счастья не вернулось, доверие оказалось подорвано, а искренность чувств — утрачена. Мать советовала: "Борись", но за что было бороться? Илья, словно провинившийся пёс, старался ей угодить. Любое желание исполнял немедленно. От учебы отказался: говорил, "не до того теперь", потупив угрюмый взгляд.
Оказалось, брак зиждется не только на чувствах, но и на вещах куда более основательных: на обязательствах, долге, взаимной поддержке. Сначала близости между ними не было. Маша не подпускала мужа, особенно под одной крышей с Верей, разрушившей их семью. Однако постепенно всё уладилось, и Илья стал ночевать в супружеской спальне.
Жизнь потекла дальше. Вера окрепла и начала выходить во двор, опираясь на трость и радуясь каждому самостоятельному шагу. Рядом с ней учились ходить дети. К её присутствию со временем привыкли. Она занималась мальчиками, освобождая Маше время для хозяйства. Детей никогда не делили. Средств на отдельное жильё не было, потому и жили вместе.
— Спасибо, Маша, что не бросила в беде, и прости… Вера прилегла, уставшая. В такие минуты она обычно жаловалась: «Спина не держит». И впервые у Маши шевельнулось настоящее сострадание к сопернице. «Во что я ввязалась!» — мелькнуло у неё. Но не лезла бы та в чужую семью! Несмотря на все доводы разума, вина не отступала, и в поисках успокоения она стала посещать храм. Она стояла в уголке, слушала песнопения, иногда плакала и затем уходила.
Жизнь в этой странной семье наладилась, но ни Маша, ни её муж не поднимали вопроса об отъезде Веры. Здоровье не позволяло той жить полноценно: тяжело было присесть, нагнуться, поднять что-либо тяжёлое. Вера ходила с тростью, словно старушка, она осталась инвалидом. Мальчики росли дружно, без ссор. Их родственная связь была очевидна, они всегда стояли друг за друга. Илья оказался хорошим отцом.
Ради заработка он уехал на вахту, исправно высылая деньги домой. Маша трудилась на птицефабрике, а Вера, присматривая за мальчиками и управляясь по дому, вела уроки в школе. Уроков было немного, и всё свободное время она посвящала детям. Те считали обеих общими мамами: одну — мамой Верей, другую — мамой Машей. Время шло, дети подрастали, ждали возвращения Ильи, но он всё не ехал.
Обеспокоенная Маша начала тревожиться и твердила: «Бросил нас! Наверное, новую нашёл!» «Может, что-то случилось?» — с опаской шептала Вера. И произошло невообразимое. Мысль о болезни Ильи даже не приходила в голову. В больнице он пролежал долго, но спасти его не удалось. «Теперь мы вдовы», — рыдала Маша, находя утешение на плече у Веры. «Так и не довелось нам пожить вместе как следует…»
Похороны прошли достойно, и целый год они носили траур, вспоминая Илью добром и возвращаясь к прошлым счастливым дням, когда он был рядом. Всё остальное померкло перед этой потерей. Теперь делить им было нечего. Вера решила снять траур и вернуться в свою квартиру, чтобы не мешать Маше начинать жизнь заново. «Ты ещё молода и красива. Может, снова замуж выйдешь, зачем я тебе?»
Её квартира давно сдавалась, принося семье дополнительный доход. «Жили ведь ладно, а получилось вот что!» — Маша пребывала в растерянности и не знала, что ответить, беспомощно хлопая ресницами. Их быт устроился ровно и спокойно. Благодаря Вере мальчики приносили из школы отличные оценки, становясь гордостью школы и всего района.
Маша одна не справилась бы, не смогла бы дать им столько. Вера была прирождённым учителем, и дети тянулись к ней больше, побаиваясь строгой Маши, но обожая её стряпню. Две мамы стали для детей настоящим счастьем. Вера и Маша стали подругами, горечь прошлого ушла в небытие. Они приняли всё, что приготовила судьба, и продолжали жить в согласии, объединённые общими хлопотами, радостями и, главное, детьми и общей любовью к Илье.
Теперь их невозможно было представить иначе, как двух сестёр или подруг. И вдруг Вера собралась уходить! «Как же так? И как ты детей собираешься делить? Петя с Ваней неразлучны! Живое что ли рвать станешь? А я чем плоха? Плохо за тобой ухаживаю? Разве я повод давала? Останься, умоляю, не отпущу!»
Взволнованная, она предложила Вере другую комнату, поближе к себе: «Перебирайся, куда захочешь…» С тех пор они жили в мире и согласии. Проводили сыновей в армию и на учёбу. Один стал врачом, второй — учителем, третий — строителем, и все обзавелись семьями. Вера и Маша наслаждались обществом внуков, дождались и правнуков. Сыновья звали их жить к себе, но они неизменно отказывались, шутя, что одна бабушка — уже бедствие, а две — и подавно.
***Вера что-то прикидывала, оглядывая пространство вокруг могил. «Смотри, — сказала она Маше, — расстояние между оградками с обеих сторон сантиметров тридцать; ни пройти, ни проехать. Если чуть раздвинуть оградку, получится полметра места». «Зачем тебе это? Ты представляешь, сколько стоит переделать оградку?!» «Ну, — смутилась Вера, — можно деньги из похоронных взять. Мальчики всё равно о похоронах позаботятся, а место… мне для себя место нужно… Я здесь иначе не помещаюсь…»
Она отошла на шаг от подножия. – Что за разговоры? Чего делите? – подошёл внук. Старушки виновато засопели. – Да вот… – Маша смущённо замялась, – оградку нужно новую ставить. Поможешь? – А эта чем не хороша? Пришлось объяснить. Сергей, выслушав, от души рассмеялся: «Бабули, не беспокойтесь! Поместитесь, обещаю. Одну из вас положат в могилу к Илье Ивановичу, она же старая, а вторую — рядом. И памятник один на троих поставят — дёшево и практично».
– Ага, — снова заволновалась Мария, — вот это новости! И памятник один на всех! А ещё надпись сделать: «Илья Иванович и его гарем». Не годится! – Написать можно по-разному, — улыбнулся Сергей, — необязательно всем всю правду выкладывать. – Ах, ты бесстыдник! – Маша замахнулась на него. – А ты с директором кладбища знаком? Мне бы с ним встретиться. – Бабуля, что ещё задумала? Он присел на лавочку у соседней могилы, понимая, что разговор предстоит долгий и непростой.
– Хочу заявление написать, чтоб в могиле Ильи похоронили меня, я же законная ему жена, а Веру… ну, пусть так и будет… рядом положат, чай, не чужая, и куда ж теперь от неё денешься. Но главное, чтобы не перепутали!
Она погрозила пальцем.
– Господи, – взмолился Серёжа. – Да какая разница!
Но баба Маша уже закусила удила и обстоятельно долго объясняла непонятливому внуку, что разница есть и большая.
Наконец, она выдохлась и, взяв с Сергея слово, что он это дело проконтролирует, устало опустилась на скамейку. Немного отдышавшись, досадливо махнула рукой: «Ой, опять меня, глупую, занесло! Вера, ты это… прости и не переживай, не обижайся… ну, не со зла я, сама же знаешь. Конечно, мы все вместе ляжем... куда мы теперь друг без дружки.
– Ну что, едем? – Сергея поднялся.
– Посидим чуток.
Старушки затихли.
Им всё чаще хотелось здесь задержаться, остаться в этом благословенном мире смиренного покоя. В чуткой тишине кладбища нашли люди свой приют, своё последнее пристанище. Здесь все равны, все одинаковы, и все свободны.