Блеск новой «Лады Весты» слепил глаза на мартовском солнце. Для кого-то это просто бюджетный седан, но для меня это был памятник моим бессонным ночам, подработкам в такси и экономии на обедах. Я провела рукой по прохладному капоту. Моя. Первая. Личная.
— Красивая, — раздался сзади сухой, скрипучий голос матери.
Маргарита Степановна стояла на крыльце, кутаясь в поношенную пуховую шаль. Она смотрела на машину не с гордостью, а с какой-то странной, математической жадностью.
— Поздравляю, Леночка. Значит, деньги в семье появились. Это хорошо. Это очень своевременно. Зайди в дом, нам нужно серьезно поговорить. О будущем.
В квартире пахло лекарствами и старой бумагой. Мать усадила меня за кухонный стол, на котором уже лежала объемная папка-скоросшиватель. Рядом стоял калькулятор — тот самый, на котором она всю жизнь высчитывала копейки до моей стипендии.
— Ты теперь взрослая, Лена. Работаешь в банке, машину купила за полтора миллиона... Значит, пришло время закрывать старые долги.
Я нахмурилась.
— Мам, какие долги? Я у тебя три года ни копейки не брала. Наоборот, продукты каждую неделю привожу.
— Это не те долги, — мать торжественно открыла папку. — Здесь всё. С твоего рождения и до восемнадцатилетия. Я вела учет. Каждая банка смеси «Малютка», каждое зимнее пальто, репетитор по английскому, твои поездки в лагерь «Орленок»... Даже чеки из стоматологии сохранились.
Я смотрела на выцветшие чеки, подколотые к листам А4. Каллиграфическим почерком матери под каждым чеком была выведена сумма, пересчитанная с учетом инфляции на сегодняшний день.
—Итого, Лена,, она щелкнула клавишей калькулятора,, за восемнадцать лет я инвестировала в твой «старт» четыре миллиона двести тысяч рублей. Я не прошу всё сразу. Но раз у тебя нашлись деньги на машину, значит, по пятьдесят тысяч в месяц ты сможешь мне переводить. Пока не закроешь «тело» долга. Проценты я, так и быть, брать не буду. Мать я тебе или кто?
В горле встал ком. Я вспомнила свое детство. Как я донашивала куртки за двоюродным братом, как выпрашивала яблоко, а мне отвечали: «Денег нет, ты и так дорого обходишься». Я думала, мы жили бедно. Оказывается, мы жили по смете.
— Мам, ты серьезно? — я отодвинула папку. — Ты выставляешь мне счет за то, что была матерью? Ты же сама хотела, чтобы я пошла на английский. Ты сама выбирала это пальто!
— Я выбирала лучшее для своего «проекта»! — голос матери стал стальным. — Я себе во всем отказывала! Могла бы на море ездить, зубы вставить, а я — в тебя вкладывала. Теперь ты — ликвидный актив. Ты зарабатываешь. По закону совести и по закону о дееспособности детей ты обязана меня содержать.
— По закону я должна платить алименты, если ты нетрудоспособна, — я встала. — Но ты работаешь в библиотеке, у тебя есть пенсия и эта квартира. То, что ты сейчас делаешь — это не совесть. Это рейдерский захват моей жизни.
Вечером я не смогла уснуть. В голове крутились цифры. Мама не шутила. Через два дня мне пришло сообщение в мессенджере — фотография досудебной претензии. Она наняла юриста. Того самого соседа, дядю Витю, который за бутылку коньяка готов составить любой иск.
«Елена, если первая выплата не поступит до пятницы, я подаю на алименты и на взыскание неосновательного обогащения. Твоя машина может уйти с молотка в счет долга».
Я поехала к ней. Без машины — на автобусе, чтобы не злить её лишний раз. Но у двери меня ждал сюрприз. Мать сменила замки.
— Пока не подпишешь договор займа, в квартиру не войдешь! — крикнула она через дверь. — Там твои вещи, компьютер, документы... Всё под арестом! Моим, материнским арестом!
Я не стала плакать. В банке, где я работала, меня ценили за стрессоустойчивость. Я позвонила нашему юристу.
—Лен, сказал он, изучив фото папки, которые я успела сделать,, это бред. Родительские расходы на ребенка до 18 лет — это их обязанность по Семейному кодексу. Она не может взыскать это как долг. А вот то, что она удерживает твои документы и вещи — это уже уголовная статья. Самоуправство.
Я вернулась к дому матери не одна. Со мной был участковый и два свидетеля — мои коллеги.
— Маргарита Степановна, открывайте, — участковый постучал в дверь. — На вас поступило заявление. Незаконное удержание документов и личных вещей. Либо открываете, либо вызываем МЧС и вскрываем.
Мать открыла. Она выглядела постаревшей на десять лет, но в глазах горел фанатичный огонь.
— Она моя дочь! Она мне должна!
— Она вам ничего не должна, кроме уважения, которое вы сейчас успешно уничтожаете, — участковый прошел в комнату. — Лена, забирай вещи.
Я собирала чемодан под аккомпанемент её проклятий. Она выкрикивала цифры: «Ботинки — три тысячи! Куртка — семь! Стоматолог — пятнадцать! Ты воровка, Лена! Ты украла мою молодость!»
Я переехала на съемную квартиру. Машину я продала — не потому, что испугалась долга, а потому что каждый раз, садясь в неё, я слышала голос матери и видела тот калькулятор. Купила старенький велосипед.
Мать подала-таки в суд. Судья, женщина средних лет, долго смотрела на папку с чеками «Малютки». Потом посмотрела на Маргариту Степановну.
— Скажите, истец, а любовь к дочери вы тоже в чеки переводили? Или она шла бонусом к репетитору?
В иске было отказано. Полностью. Мать обязали не чинить препятствий в пользовании вещами, но общаться нам уже было не о чем.
Прошел год. Недавно я видела её на рынке. Она покупала самые дешевые яблоки и громко жаловалась продавщице, что «молодежь нынче пошла неблагодарная, мать по судам затаскали». Я прошла мимо.
Люди спорили до хрипоты. Кто-то называл меня «неблагодарной тварью», кто-то сочувствовал. Но я знаю одно: дети — это не бизнес-проект. И если ты выставляешь счет за любовь, будь готов к тому, что клиент откажется от твоих услуг навсегда.
Теперь у меня новая машина. Другой марки. И в бардачке вместо чеков лежит фото моей будущей дочки. Я обещаю ей одно: я никогда не посчитаю, сколько стоили её памперсы. Потому что счастье видеть её улыбку не имеет номинала.
