Запах чужой еды — вот что убило меня первым, когда я открыла дверь собственной квартиры. Пахло пережаренным луком, дешевой колбасой и каким-то старым, затхлым парфюмом. Моя стерильная, пахнущая лавандой и дорогим деревом сталинка на Фрунзенской набережной превратилась в балаган.
Я возвращалась из больницы после тяжелой пневмонии. Два месяца я провела в боксе, цепляясь за жизнь, и мечтала только об одном: лечь в свою кровать, в тишине и покое. Сын Кирилл и его жена Оксана божились, что в квартире всё в порядке, что они «приглядывают».
Я вошла в прихожую. Моя вешалка была забита чужими, грубыми куртками. На полу стояли стоптанные мужские ботинки гигантского размера и дешевые женские сапоги с отвалившейся набойкой.
— Ой, Ксения Петровна! Вернулись! — из кухни выплыла Оксана. На ней был мой шелковый халат, подаренный Кириллом на пятидесятилетие. Она вытирала руки полотенцем из моего любимого набора. — А мы вас только к концу недели ждали. Кирилл же говорил, что вас еще дообследуют.
Оккупация Фрунзенской
Я застыла с чемоданом у двери, чувствуя, как внутри всё выгорает.
— Оксана, почему ты в моем халате? И чьи это вещи?
— Ой, да ладно вам, — она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Чай не чужие. А вещи... Понимаете, Ксения Петровна, форс-мажор случился. У моих родителей в деревне крыша протекла, жить негде. Я и Кирилл решили: пока вы в больнице, пусть они перекантуются. У вас же три комнаты пустуют. Кирилл-то со мной в однушке живет, а тут — хоромы. Чай, не потеснитесь.
Я молча прошла в гостиную. Моя библиотека, антикварные издания Канта и Шопенгауэра, собиравшиеся моим мужем тридцать лет, была свалена в углу на полу. А на книжных полках красовались дешевые статуэтки петушков, вязаные салфеточки и банка с солеными огурцами.
На моем любимом диване, укрывшись моим кашемировым пледом, лежал тучный мужчина в трениках. Это был Петр Семенович, отец Оксаны. Он громко храпел, а на журнальном столике стояла пустая бутылка пива.
— Петенька! Вставай! Лахудра вернулась! — раздался визгливый голос из спальни. В дверях стояла мать Оксаны, Тамара Васильевна, в бигуди и моей пижаме. — Ты посмотри, Петя, она еще и недовольна! Мы ей квартиру стерегли, огурцов насолили, а она как царица смотрит.
Сценарий «Жертва»
Я онемела. Мой дом, моя крепость, была захвачена варварами. Они выкинули мои вещи, заняли мою постель и вели себя так, будто я — приживалка.
— Кирилл! — я набрала сына. — Кирилл, что здесь происходит?
— Мам, ну ты чего... — голос сына был виноватым, но твердым. — У них правда беда. Квартира большая, тебе одной зачем? Оксана права: чай, не чужие. Они старые люди, им в деревне тяжело. Пусть поживут. Ты же не выгонишь их на улицу?
Я посмотрела на триумфальное лицо Оксаны, которая уже наливала чай своей матери. Я поняла: Кирилл не просто «разрешил», он стал соучастником. Оксана годами обрабатывала его, убеждая, что «маме квартира не нужна, мама одна, маме скучно». И вот — операция «Захват» прошла успешно.
План «Справедливость»
Я не стала устраивать скандал. Пневмония научила меня беречь силы. Я просто развернулась и поехала в гостиницу. В ту же ночь я позвонила своей старой подруге, адвокату по жилищным спорам, Алле.
— Анечка, ты только не падай в обморок, — Алла посмотрела документы на квартиру. — Кирилл не имеет права распоряжаться твоей собственностью. Твоя квартира — твоя. Если они не уйдут сами, мы выселим их через суд за три дня.
— Нет, Алла. Суд — это долго и грязно. Я не хочу, чтобы имя моего мужа полоскали в желтой прессе. Мы сделаем по-другому. Завтра утром в девять. Будь готова.
Крах «деревенского рая»
В девять утра у подъезда на Фрунзенской стояли не три, а пять машин. В одной была я с Аллой, в другой, бригада профессиональных мастеров по вскрытию замков, в третьей, пара крепких ребят из ЧОПа, а в четвертой и пятой— грузчики и огромная фура.
— Ломайте, — коротко бросила я мастеру. Замок Оксана уже успела сменить, но на этот раз у меня был документ, подтверждающий её незаконные действия.
Дверь, которую невестка так бережно «защитила», была вскрыта. Мы вошли в прихожую. Из кухни выбежала Тамара Васильевна, в моем шелковом халате.
— Это что такое?! Вы кто?! Оксана! — заголосила она.
Из спальни выскочил Петр Семенович, на ходу натягивая треники. Увидев людей в форме, он осекся.
— А вы чего... Мы же договорились...
— Значит так, — Алла вышла вперед, разворачивая документы. — Ксения Петровна отзывает свое согласие на ваше проживание. Вот предписание о немедленном выселении. У вас есть три часа.
— Света, ну что ты злишься? У родителей форс-мажор! — Игорь (то есть Петр, я запуталась в именах, ха-ха) попытался встать на защиту. — Мы же не чужие!
— Вы мне никто, Петр Семенович. Я вас не приглашала, — я прошла в гостиную. Моя библиотека лежала на полу, заваленная их тряпками. — И халат, Тамара Васильевна, снимите. Это подарок моего мужа. Он не предназначен для тех, кто ворует чужую жизнь.
Крах «молодой семьи»
Эти три часа были самыми громкими в истории нашего дома. Оксана кричала, что я «старая ведьма», Тамара Васильевна пыталась спрятать под полой мою серебряную ложку, а Петр Семенович... Петр Семенович просто сидел на кухне и смотрел в одну точку.
Грузчики методично выносили их петушков, банки с огурцами, вязаные салфеточки. Всё это безжалостно сгружалось в фуру, которая должна была отвезти их обратно в деревню, где, как оказалось, крыша вовсе не протекала — Оксана просто придумала этот предлог, чтобы «подготовить почву».
— Мам, ну куда мы пойдем? — наконец выдавил Кирилл, когда чемоданы были выставлены в коридор. — У Оксаны родители в однушке...
— Ты взрослый мужчина, Кирилл. Ты сам решил, что мать можно списать в утиль. Вот и решай проблемы сам. На дачу, кстати, не советую — я её выставила на продажу через агентство Регины полчаса назад. Мне нужны деньги на хороший ремонт здесь. После вас нужно всё продезинфицировать.
Они ушли. Последним шел Кирилл. Он обернулся, надеясь на каплю тепла в моих глазах. Но там был только холодный расчет и память о том, как я стояла перед закрытой дверью, за которой сидели в моем халате.
Прошел месяц. Я сделала в квартире ремонт. Выбросила всё, что напоминало об Оксане и её родителях. Серебряную ложку, которую Тамара Васильевна пыталась стащить, я отполировала — на счастье.
Кирилл живет у Оксаны в той самой однушке. Оксана пилит его с утра до вечера за то, что он «не смог додавить мать». Он звонит мне по вечерам, плачет, просит прощения. Говорит, что ошибся.
Я слушаю его молча. Простила ли я? Может быть. Но ключи от новой двери теперь есть только у меня. И лаванда в вазе пахнет удивительно сладко, напоминая о том, что уважение — это то, что нельзя забрать силой. Его можно только заслужить.
