Суббота, семь часов вечера. Я захожу в квартиру и с порога чувствую запах пирогов с капустой. Галина Петровна печёт их только тогда, когда хочет что-то выпросить. Пироги — это её тяжёлая артиллерия.
Я снимаю пальто, ставлю сумку с ноутбуком в угол. Усталость после недельного аврала давит на плечи, но сегодня хороший день. Я сдала отчёт по проекту, начальник похлопал по плечу и сказал: «Премия завтра придёт». Тридцать тысяч. Я уже мысленно распределила их — часть на новые зимние шины, часть отложить, а тысячу на платье себе, потому что последний раз покупала одежду прошлой осенью.
Из кухни доносится голос Галины Петровны. Она не говорит, она поёт на одной ноте — жалобно и протяжно, как диктор похоронного бюро.
— Кирюша, ну ты только посмотри. Она совсем совесть потеряла. Твоя жена забрала у меня свою карту, а я собиралась с её премии сходить в торговый центр за покупками. Ты же знаешь, у меня пылесос сломался. Вертикальный хочу, чтобы спина не болела. А она — нет.
Я замираю в коридоре. Карта. Та самая, которую я оформляла на зарплату и которую Галина Петровна уговорила меня оставить «на всякий случай» полгода назад. Тогда она сказала: «А вдруг вы с Кириллом попадёте в аварию? Я же смогу оплатить врачей». Глупость, конечно, но я поверила. Мне хотелось быть хорошей невесткой. Я отдала ей пластик и даже записала пин-код на бумажке.
А неделю назад я заметила, что с моей карты ушло восемь тысяч. В приложении банка было написано: «Оплата в магазине коллекционных товаров». Я тогда спросила у мужа. Он покраснел, промямлил, что маме нужно было на лекарства. На лекарства — куклы. Потому что я потом нашла в коробке из-под торта чек на восемь тысяч, где значились «Кукла ручной работы, винтаж».
Я забрала карту в тот же вечер. Положила в свой кошелёк и сказала Кириллу, что больше никто не будет трогать мои деньги.
И вот теперь свекровь пришла жаловаться.
Я захожу на кухню. Галина Петровна сидит на моём любимом стуле — она всегда садится именно на него, хотя все остальные свободны. На ней новая шуба из светло-серой норки. Я такую видела в бутике на прошлой неделе. Цена — сто двадцать тысяч. Откуда у пенсионерки сто двадцать тысяч?
Она пьёт чай из моей любимой кружки. Ту самую, с рыжим котом, которую мне подарила подруга Лена на день рождения.
Кирилл сидит напротив. Его лицо вытянутое, он мнёт в руках салфетку и не смотрит на меня.
— Света, привет, — говорит он слишком быстро. — Ты рано сегодня.
— Я всегда в семь, — отвечаю я. — Здравствуйте, Галина Петровна.
Свекровь ставит кружку и улыбается той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Улыбка говорит: «Я сейчас тебя съем, а потом плюну в тарелку».
— Светочка, присаживайся. Мы как раз обсуждали одно недоразумение.
— Я слышала, — говорю я и не сажусь. Остаюсь стоять, скрестив руки на груди. — Вы обижены, что я забрала свою карту.
Галина Петровна вздыхает так глубоко, будто у неё внутри работают кузнечные мехи.
— Не обижена, девочка. Расстроена. Я же для семьи стараюсь. Хотела с вашей премией купить пылесос. У тебя же завтра премия, да? Ну вот. Я бы сходила, выбрала хороший. А ты карту забрала. И как теперь?
— Галина Петровна, это моя премия, — говорю я спокойно, хотя внутри уже закипает. — Моя. Не наша. Я её заработала. И я сама решу, на что её потратить.
Свекровь откидывается на спинку стула и переводит взгляд на сына. Мол, ты слышишь, что эта выскочка говорит?
— Кирюша, — говорит она плаксиво. — Ты слышишь? Твоя жена обзывает меня нищенкой.
— Я не обзывала.
— Ты мне рот не затыкай! — голос свекрови становится тонким и злым. — Ты с самого начала меня не принимала. Я тебя как дочь хотела, а ты жадная тварь. Сын, она из твоей матери деньги тянет!
— Какие деньги? — я чувствую, как кровь приливает к лицу. — Галина Петровна, вы в прошлом месяце сняли с моей карты восемь тысяч на куклу. Я видела чек.
Она бледнеет, но не теряется.
— Это не кукла, это инвестиция. Я для внуков копила. А ты в моём шкафу шаришь? Нюх у тебя, как у дворняги.
Кирилл поднимает голову. Смотрит на меня, потом на мать. И молчит. Господи, он просто молчит.
— Кирилл, — говорю я. — Ты будешь что-то говорить?
Он мнёт салфетку сильнее, так что она рвётся пополам.
— Света, — начинает он. — Может, ты не права?
— В чём я не права? В том, что не хочу, чтобы мои деньги уходили на коллекционные куклы?
— Это не куклы, — встревает свекровь. — Это наследство. Когда я умру, они вырастут в цене.
Я смеюсь. Смеюсь горько и зло.
— Галина Петровна, вам пятьдесят восемь лет. Вы ещё проживёте тридцать лет. А за это время вы потратите на этих кукол все наши сбережения.
— Света! — Кирилл встаёт. — Не смей так с мамой.
Я смотрю на мужа. Красивый, добрый, слабый. Он всегда выбирает её. Всегда. Когда мы только начинали встречаться, его мать звонила ему каждый час. Когда мы решили жить вместе, она плакала три дня, говорила, что бросает её одну. А когда мы поженились, она подарила пустую коробку из-под сервиза. Я тогда подумала: ну, старый человек, странный. Теперь я понимаю: она предупредила. Она с самого начала сказала, что я для неё никто.
— Кирилл, — говорю я тихо. — Твоя мать хочет взять мою карту и потратить мою премию. Давай по-честному. Зачем ей пылесос? У неё есть пылесос, мы сами его покупали два года назад.
Свекровь вдруг хватается за сердце.
— Ай, ай, ай, — стонет она. — Кирюша, мне плохо. Она меня до инфаркта доведёт.
Кирилл подбегает к матери, начинает гладить по спине.
— Мам, мам, дыши. Света, видишь, что ты делаешь?
— Она притворяется, — говорю я. — Это спектакль.
— Как тебе не стыдно! — Кирилл поворачивается ко мне, и я вижу его глаза. В них нет любви. Там страх. Страх перед матерью и злость на меня за то, что я разрушаю его привычный мир. — Света, отдай карту. Не позорь меня перед мамой. Ты заработаешь ещё.
Вот она. Та самая фраза. «Ты заработаешь ещё». Моя работа, мои ночи, мои авралы, мои нервы — всё это не имеет значения. Потому что мама хочет пылесос.
Я смотрю на свекровь. Она уже не хватается за сердце. Она сидит ровно и смотрит на меня с торжеством. Её рука лежит на столе, и я замечаю, что на её пальце — моё обручальное кольцо. То самое, которое я сняла на ночь и забыла на тумбочке. Она забрала его? Или Кирилл отдал?
Мне вдруг становится всё равно.
Я достаю из кармана джинсов кошелёк, вынимаю карту. Белый пластик с серебряными буквами. Моя зарплата, моя премия, моя жизнь.
Я кладу карту на стол ровно посередине.
— Берите, — говорю я. — Берите, Галина Петровна. Идите в торговый центр. Купите себе пылесос. И куклу. И ещё шубу, если останется.
Свекровь тянет руку, но я не отпускаю карту.
— Но вы об этом пожалеете, — говорю я тихо. — Вы обе пожалеете. Кирилл, ты выбрал. Запомни этот вечер.
Я отпускаю карту. Свекровь хватает её и прячет в карман шубы, будто боится, что я передумаю.
Кирилл смотрит на меня растерянно. Он хочет что-то сказать, но я уже разворачиваюсь.
— Света, постой, — слышу я его голос.
— Не надо, — отвечаю, не оборачиваясь.
Я беру с вешалки пальто, на ходу застёгиваю пуговицы. Надеваю ботинки, даже не завязав шнурки. Выхожу в подъезд.
Лифт долго не едет, я бегу по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки. На улице моросит дождь. Ноябрь, серая слякоть, фонари горят тускло.
Я иду в сторону парка. Там есть старая скамейка под липой, где я сидела, когда мы с Кириллом только познакомились. Тогда он казался мне сильным и надёжным. Он говорил: «Я тебя никому не дам в обиду».
А теперь он отдал меня собственной матери.
Я сажусь на мокрую скамейку и смотрю на тёмное небо. Дождь смешивается со слезами, но я не вытираю лицо. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я плачу.
В голове одна мысль: он сказал «ты заработаешь ещё». Значит, моя работа ничего не стоит. Значит, я всего лишь инструмент, который приносит деньги в семью. А распоряжается этими деньгами свекровь.
Я достаю телефон. Вижу пропущенные — два звонка от Кирилла. И сообщение от него: «Вернись, давай поговорим. Мама уже ушла».
Я не отвечаю.
Вместо этого я открываю приложение банка. Карта уже заблокирована? Нет. Я блокирую её прямо сейчас. Через приложение. Навсегда.
«Карта заблокирована», — пишет система.
Теперь свекровь не сможет снять ни копейки. Даже если попытается в магазине, терминал выдаст отказ. И она придёт в ярость. Она придёт снова. Но в следующий раз я буду готова.
Я убираю телефон и сижу в темноте. Дождь стихает. Где-то лает собака. Я думаю о том, что дома остались мои серьги — золотые, с фианитами, мамины. Если свекровь их заберёт, я вызову полицию. Хватит быть доброй.
Через час я возвращаюсь. В квартире тихо. Кирилл спит на диване, накрывшись пледом. Свет везде выключен, только на кухне горит ночник.
Я прохожу в спальню. На тумбочке нет моих серёг. Их нет в шкатулке. Нет в карманах джинсов.
Галина Петровна забрала их. Как и карту.
Я не ложусь спать. Я сажусь на пол, прислонившись к кровати, и смотрю в потолок до самого утра.
А утром я начну копать. И я найду всё. Каждый чек, каждую покупку, каждую ложь. Потому что теперь это не семейная ссора. Это война. И я намерена выиграть.
Ночь не приносит покоя. Я сижу на полу в спальне, прислонившись к кровати, и смотрю, как за окном медленно светлеет небо. Кирилл спит на диване в гостиной, я слышу его храп через закрытую дверь. Он всегда храпит, когда выпьет. А он выпил сегодня. После моего ухода, наверное, открыл бутылку коньяка, которую Галина Петровна принесла на день рождения. Подарок, который она потом забрала себе, сказав: «Я лучше потом принесу, а то вы сразу выпьете».
Она всё забирает. Деньги, вещи, время, жизнь.
Я не могу заснуть. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу её улыбку в тот момент, когда она прятала мою карту в карман шубы. И слова мужа: «Ты заработаешь ещё».
В шесть утра я встаю. Колени затекли, спина болит. Иду на кухню, ставлю чайник. В раковине стоит грязная кружка с рыжим котом. Галина Петровна не помыла. Она никогда не моет посуду. Говорит: «Я гостья, а гость не должен мыть».
Я мою кружку сама. Потом протираю стол. Под салфеткой нахожу клочок бумаги — тот самый чек, о котором говорила. Я поднимаю его. «Магазин коллекционных товаров “Антикваръ”, кукла ручной работы, 8 200 рублей». Дата — три недели назад. В тот день я как раз была в командировке.
Значит, пока меня не было, свекровь пришла, взяла карту, которую я по глупости оставила в ящике комода, и ушла за покупками. Кирилл даже не спросил, куда она идёт.
Я складываю чек в карман халата. Сажусь за стол с кружкой зелёного чая и думаю. Думаю о том, что три года моей жизни были ложью.
Флешбэк. Три года назад.
Свадьба была скромной. Мы с Кириллом копили на квартиру, поэтому решили не тратить деньги на пышное торжество. Расписались в загсе, пригласили двадцать человек самых близких, сняли недорогой банкетный зал на окраине города.
Галина Петровна пришла в бордовом платье и шляпке. Смотрелась как королева на похоронах. Весь вечер она улыбалась, но я чувствовала её взгляд на себе — холодный, изучающий, как у хирурга перед разрезом.
Когда настало время дарить подарки, она вышла в центр зала. В руках у неё была красивая коробка, перевязанная золотой лентой.
— Сыночек, — сказала она громко, чтобы слышали все гости. — Я дарю вам семейную реликвию. Это сервиз моей бабушки. Он передаётся из поколения в поколение. Теперь он ваш.
Я растрогалась. Кирилл обнял мать, у неё на глазах выступили слёзы. Гости захлопали.
Вечером, когда мы вернулись в съёмную квартиру, я открыла коробку. Внутри не было ничего. Пустота. Только запах старых духов.
— Кирилл, — позвала я мужа. — Здесь пусто.
Он подошёл, заглянул в коробку, потом улыбнулся.
— Мама шутит, наверное. Или забыла положить. Она рассеянная.
Но я видела, как он напрягся. Как сжались его губы. Он знал. Знал, что коробка пустая. И знал, что это не шутка.
Я тогда решила не ссориться. Подумала: ну, старый человек, странности. Может, хотела подарить, но передумала. Неудобно же было возвращаться.
Я выбросила коробку. А Галина Петровна через неделю спросила:
— Ну что, стоит сервиз в серванте?
— Галина Петровна, там ничего не было, — ответила я.
Она посмотрела на меня с притворным удивлением.
— Ой, а я и забыла. Я же его в ломбард сдала. Деньги нужны были. А коробку положила, чтобы не пустую дарить. Ну вы же понимаете.
Я не поняла. Но промолчала. Кирилл тоже промолчал.
Теперь я понимаю. То был не подарок. То было предупреждение. «Вы для меня пустое место. И ничего от меня не получите».
Конец флешбэка.
Настоящее время. Воскресенье, девять утра.
Кирилл ещё спит. Я слышу, как он ворочается на диване, что-то бормочет во сне. Я иду в спальню, закрываю дверь на защёлку. Сажусь за письменный стол, открываю ноутбук.
Мне нужно понять, сколько она на самом деле взяла. За все три года.
Я захожу в приложение банка. Карта заблокирована, но история операций сохранилась. Я листаю месяцы назад. Тысяча здесь, две там, пять там. В основном мелкие суммы — на продукты, на лекарства. Но раз в два-три месяца всплывают крупные траты. Пять тысяч, восемь, двенадцать. Все в одном магазине — «Антикваръ».
За три года она сняла с моей карты почти сто тысяч рублей. Сто тысяч, которых я лишилась. Которые могли пойти на ремонт, на отпуск, на ребёнка, если бы мы решились.
Но это только моя карта. А есть ещё карта Кирилла.
Я знаю пароль от его облачного хранилища. Он записал его в блокнот, который лежит в ящике тумбочки. «Ромашка1988». Я видела этот блокнот сто раз. Никогда не заглядывала. Считала, что личное пространство должно быть у каждого.
Сегодня мне плевать на личное пространство.
Я открываю его папку. Фотографии, документы, сканы. Нахожу подпапку «Переписка с мамой». Открываю.
Тысячи сообщений за пять лет. Я начинаю читать с самого конца, с последних месяцев.
Галина Петровна пишет каждый день. Иногда по несколько раз. Она рассказывает о своём здоровье, о погоде, о соседях. Но главная тема — деньги.
«Сыночек, у меня счёт за свет пришёл на пять тысяч. Переведи, а то отключат».
«Кирюша, у меня зубы болят, к врачу надо, а пенсия через неделю. Скинь три тысячи».
«Сынок, я видела платье в магазине, всего две тысячи, но у меня нет ни копейки. Ты же не хочешь, чтобы мама ходила в обносках?»
Кирилл переводил всегда. Каждый раз. «Да, мам», «Сейчас, мам», «Держи, мамочка».
Но самое страшное началось, когда я пролистала дальше. Два года назад.
«Кирюша, я нашла инвестора. Он говорит, что коллекционные куклы скоро вырастут в цене в десять раз. Это наше будущее, сынок. Мне нужно тридцать тысяч на старт».
«Мама, у нас нет тридцати тысяч. Мы квартиру покупаем».
«Ты что, хочешь, чтобы я на старости лет в нищете жила? Светка твоя зарабатывает хорошо. Пусть даст».
«Мама, Света не знает про кукол. Я не могу у неё просить».
«Тогда возьми из общих сбережений. Она не заметит».
Я замираю. Общие сбережения. У нас был счёт, куда мы откладывали каждый месяц по десять тысяч. На первый взнос по ипотеке. Через год мы накопили двести. Я помню, как мы радовались. А потом оказалось, что денег нет. Кирилл сказал, что банк ошибся, что счёт заблокировали по техническим причинам. Я поверила.
Теперь я знаю правду.
Я открываю историю переводов с того счёта. Половина ушла на карту Галины Петровны. А с её карты — в магазин кукол.
Я сижу и смотрю на экран. В голове пустота, а потом она заполняется яростью. Горячей, вязкой, как смола.
Он обокрал меня. Мой муж обокрал меня, чтобы его мать покупала куклы.
Я листаю дальше. Нахожу ещё одну переписку. С незнакомым номером. «Витя». Я открываю.
«Витенька, завтра приеду, как обычно. Ты купил шампанское?»
«Купил, Галь. И икру заказал».
«Ты мой сладкий. Сыну я сказала, что на массаж пошла. А то он узнает — убьёт».
«А что, он до сих пор не знает?»
«Ни за что не узнает. Я же для него святая мать-одиночка. Он меня жалеет, деньги даёт. А на эти деньги мы с тобой живём, Витенька. Только тсс».
Я смотрю на эти строки и не верю своим глазам. У Галины Петровны есть мужчина. Не просто мужчина, а любовник. И она тратит наши деньги на него. На шампанское, на икру, на гостиницу, на подарки.
Я проверяю даты. Эта переписка идёт уже четыре года. Четыре года она обманывает сына. Четыре года она притворяется бедной вдовой, а сама встречается с Витей. И Кирилл не знает. Ничего не знает.
Я закрываю ноутбук. Руки трясутся. Я выхожу из спальни, иду в ванную, открываю холодную воду. Умываюсь. Смотрю на себя в зеркало.
У меня тёмные круги под глазами, волосы спутаны. Но взгляд изменился. Он стал жёстким. Я больше не та Света, которая уступила карту. Я не та, которая верила в добрую свекровь. Я не та, которая любила мужа, который предпочёл мне мать.
Теперь я охотник.
Возвращаюсь в спальню, снова открываю ноутбук. Делаю скриншоты всей переписки. Сохраняю их в три разных места: на облачное хранилище, на флешку и в письмо самой себе.
Потом нахожу фотографии. Галина Петровна позирует в новой шубе, на фоне дорогой мебели. Рядом с ней мужчина — седой, в кожаном пиджаке, улыбается. На заднем плане видна коллекция кукол в стеклянном шкафу. Десятки кукол. Сотни тысяч рублей.
Я увеличиваю фото. Вижу ценник на одной из кукол. Сто восемьдесят тысяч.
Сто восемьдесят тысяч за фарфоровую голову с крашеными волосами.
А я донашиваю её старые сапоги, потому что Кирилл сказал: «Маме нужнее».
В коридоре раздаётся шум. Кирилл проснулся.
— Света? — зовёт он. — Ты дома?
Я закрываю ноутбук. Прячу флешку в карман халата. Выхожу в коридор.
Он стоит растерянный, в помятой футболке, с красными глазами. Похмелье.
— Света, давай поговорим. Я вчера погорячился.
— Поговорим, — говорю я спокойно. — Но не сейчас.
— А когда?
— Когда я буду готова.
Он делает шаг ко мне.
— Света, прости. Мама просто…
— Не надо, — перебиваю я. — Не надо про неё. Иди умойся. Кофе на плите.
Он уходит в ванную. Я иду на кухню, наливаю ему кофе в кружку. Ту самую, с рыжим котом. Она чистая. Я помыла.
Кирилл возвращается, садится за стол. Берёт кружку.
— Света, карта…
— Карта заблокирована, — говорю я. — Я заблокировала её вчера вечером.
— Что? Зачем?
— Затем, что твоя мама не получит ни копейки. Ни с моей карты, ни с общей. И если ты переведёшь ей со своей, я узнаю. У меня есть доступ.
Он бледнеет.
— Ты следишь за мной?
— Я защищаю себя, Кирилл. Потому что ты меня не защищаешь. Ты отдал меня на съедение.
Он молчит. Пьёт кофе маленькими глотками.
— Мама говорила, что ты рано или поздно начнёшь враждовать, — бормочет он.
— Мама говорила? — я смеюсь. — А ты не хочешь спросить у мамы, где она была в прошлую среду вечером?
Он поднимает глаза.
— В каком смысле?
— В прямом. Спроси у неё про Витю.
— Какого Витю?
— Того самого. С кем она пьёт шампанское, пока ты думаешь, что она на массаже.
Кирилл встаёт. Кружка падает и разбивается. Кофе растекается по полу, прямо на мои тапки.
— Ты врёшь, — говорит он тихо. — Ты врёшь, чтобы поссорить нас.
Я смотрю на него. В его глазах ужас. Он не хочет верить. Не может. Потому что если это правда, то рушится всё. Его детство, его жертвы, его чувство вины.
— Не верь, — говорю я. — Приезжай к ней сегодня. Без звонка. Открой дверь своим ключом. И ты всё увидишь.
Я разворачиваюсь и ухожу в спальню. Закрываю дверь. Слышу, как он стоит в коридоре и тяжело дышит.
Через десять минут входная дверь хлопает. Он ушёл.
Я сажусь на кровать и закрываю глаза. В голове крутится одна мысль: что будет, когда он узнает правду? Встанет на мою сторону? Или снова выберет её?
Я боюсь ответа. Но он мне нужен. Потому что дальше так жить нельзя.
Я открываю телефон и набираю сообщение подруге Лене.
«Лен, можно я сегодня к тебе приеду? Мне нужно поговорить».
Ответ приходит через минуту.
«Конечно. Что случилось?»
«Расскажу при встрече. Скажи, у тебя дома есть что-нибудь выпить?»
«Есть. Бутылка красного. Ты меня пугаешь».
«Не бойся. Просто моя жизнь сегодня превратилась в детективный роман. И главная злодейка — моя свекровь».
Я отправляю сообщение и убираю телефон. Собираю рюкзак — ноутбук, зарядное устройство, флешка, паспорт. Надеваю джинсы, свитер, ботинки.
Уходя, смотрю на разбитую кружку на кухне. Осколки валяются на полу, кофе засох коричневой коркой.
Я не убираю. Пусть Кирилл вернётся и увидит. Пусть поймёт, что он разбил не только кружку.
Воскресенье, десять часов утра. Я ночевала у Лены. Мы выпили почти всю бутылку красного, говорили до трёх ночи. Я рассказала ей про переписки, про кукол, про Витю. Лена слушала, не перебивая, а потом сказала: «Света, беги от него. Это не семья, это психушка».
Я не побежала. Я поехала домой. Потому что дома остались мои документы, мои рабочие бумаги и мамины серьги, которые свекровь, скорее всего, уже унесла. Но я хотела убедиться.
Такси остановилось у подъезда. Я расплатилась, поднялась на свой этаж. Дверь была не заперта. Я толкнула её и вошла.
Из кухни доносились голоса. Кирилл и Галина Петровна. Она пришла. Конечно, пришла. Как же она могла пропустить утро после скандала?
Я сняла ботинки, повесила пальто. Прошла в коридор и замерла.
Свекровь сидела на моём стуле. В моей любимой кружке с рыжим котом, которую я только вчера мыла, теперь был её чай. Она пила и улыбалась. На ней был ярко-красный свитер, новые джинсы и мои золотые серьги с фианитами. Я сразу их узнала. Мама подарила мне их на восемнадцатилетие, за месяц до своей смерти.
— А, проснулась, — сказала Галина Петровна, увидев меня. — А мы тут завтракаем. Кирюша, налей жене чаю.
Кирилл сидел напротив. Его лицо было серым, под глазами синяки. Он не спал. Или спал мало. Он посмотрел на меня, потом отвёл взгляд.
— Света, присаживайся, — сказал он тихо.
— Я не завтракать пришла, — ответила я. — Я за документами.
Свекровь засмеялась.
— Какая деловая. А ну садись, поговорить надо.
— Мне не о чем с вами говорить.
— А вот мне есть, — она поставила кружку на стол. — Ты вчера карту заблокировала. И наговорила Кирюше про меня всякой ерунды. Про какого-то Витю. Ты что, хочешь поссорить мать с сыном?
Я посмотрела на мужа.
— Ты ей рассказал?
— Я спросил, — пробормотал Кирилл. — Она сказала, что это неправда. Что ты всё выдумала.
— Да? — я достала телефон. — А хочешь, я покажу переписку? Твою переписку с Витей, Галина Петровна. Четыре года. С фотографиями.
Свекровь побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Ты влезла в чужую переписку? Это уголовное дело, между прочим.
— Это мой муж разрешил мне пользоваться его облачным хранилищем, — соврала я. — А вы там хранили свои секреты. Ваша проблема.
— Кирюша, ты слышишь? — свекровь схватилась за сердце. — Она меня обвиняет в том, чего не было. Она хочет меня убить.
Кирилл встал.
— Света, хватит. Мама сказала, что это не так. Я ей верю.
— Ты веришь ей, а не фактам? — я повысила голос. — У меня есть скриншоты, даты, фотографии. Хочешь посмотреть?
— Не хочу!
— Потому что боишься узнать правду?
— Потому что ты всё врёшь! — закричал он. — Ты всегда завидовала маме. Ты хотела, чтобы я бросил её ради тебя. Но я не брошу!
Я смотрела на него и не узнавала. Этот красный, злой, кричащий мужчина был не тем Кириллом, за которого я выходила замуж. Или я просто не замечала раньше?
— Ладно, — сказала я тихо. — Не хочешь видеть — не надо. Я заберу свои вещи и уйду.
— И правильно, — подхватила свекровь. — Иди, иди. А то надоела уже. Своими премиями тыкаешь, карту забрала. Кому ты нужна, такая?
Я развернулась и пошла в спальню. Но на полпути остановилась.
На вешалке в коридоре висела новая шуба свекрови. Я знала эту шубу. Я видела её в магазине. Сто двадцать тысяч. И у меня мелькнула мысль.
— Галина Петровна, — сказала я, обернувшись. — А откуда у вас деньги на шубу? Пенсия у вас семнадцать тысяч.
Она на секунду растерялась.
— Это... это подарок. Друг подарил.
— Витя?
— Не твоё дело!
— А мои серьги у вас на ушах — это тоже подарок Вити? Или вы их из моей шкатулки взяли?
Свекровь схватилась за серьги.
— Это мои! Я такие же купила!
— Галина Петровна, на серьгах царапина справа. Я уронила их год назад. Покажите мне царапину, и я поверю.
Она молчала. Её лицо стало белым, как бумага.
— Снимите мои серьги, — сказала я. — И положите на стол.
— Кирюша, — свекровь заплакала. — Она меня грабит.
Кирилл подошёл ко мне.
— Света, не позорься. Оставь маме серьги.
— Это моя память о маме, — сказала я. — Моя мама умерла, Кирилл. А твоя мать жива, здорова и носит её серьги. Ты понимаешь, как это мерзко?
Он замялся. Я видела, что он понимает. Но страх перед матерью был сильнее.
— Мам, отдай серьги, — сказал он наконец.
— Ты с ума сошёл! — закричала свекровь. — Я твоя мать! Ты на её стороне?
— Я на стороне правды, мам. Отдай.
Она сняла серьги. Со злостью бросила их на стол. Одна упала на пол и покатилась под шкаф.
— На, подавись, — прошипела она. — Ты ещё пожалеешь, что связалась со мной.
Я подняла серьги, положила в карман. Зашла в спальню, достала из шкафа спортивную сумку, начала складывать вещи. Джинсы, свитера, бельё, ноутбук. Всё быстро, без разбора.
В коридоре слышался голос свекрови. Она не унималась.
— Она воровка, Кирюша. Она тебя бросит, как только деньги появятся. Она тобой пользуется.
— Мам, хватит, — устало сказал Кирилл.
— А ты посмотри на неё. Тридцать лет, а ничего не нажила. Только и умеет, что чужое считать.
Я вышла с сумкой.
— Я ничего чужого не считала. Я считала своё. Сто тысяч, Галина Петровна. Сто тысяч вы у меня украли.
— Докажи!
— Я докажу. В суде.
Она засмеялась.
— Кто тебя слушать будет? Старуху обижаешь.
В этот момент в дверь постучали. Не звонок, а именно громкий, уверенный стук кулаком.
Кирилл открыл. На пороге стояла тётя Зина, наша соседка снизу. Ей под семьдесят, она носит халаты и всегда знает всё обо всех.
— Зинаида Павловна? — удивился Кирилл. — Вы чего?
— А чего это у вас с утра ор стоит? — спросила тётя Зина, заходя без приглашения. — У меня телевизор не слышно. Что за скандал?
Увидела свекровь.
— А, Галина. Опять ты. Ну что, опять деньги выпрашиваешь?
Свекровь выпрямилась.
— Зина, это не твоё дело.
— Моё, если стены дрожат. Я за порядком в подъезде слежу, — тётя Зина перевела взгляд на меня. — Света, ты чего с сумкой? Уходишь?
— Ухожу, Зинаида Павловна.
— И правильно. Я давно говорила, что эта... — она кивнула на свекровь, — тебя сживёт со света. Галь, а тот мужчина с дорогой машиной всё приезжает? Я думала, вы уже поженились.
Тишина. Очень громкая тишина.
— Какой мужчина? — спросил Кирилл хрипло.
Тётя Зина захлопала глазами.
— Так Витя. Ну, который с Мерседесом. Он к Галине каждую неделю приезжает. Я думала, вы знаете.
— Зина, замолчи! — закричала свекровь. — Никакого Вити нет!
— Нет? А я в прошлую среду видела, как он из твоей квартиры вышел в половине двенадцатого ночи. И сумку нёс. Я ещё подумала: чего это он так поздно?
Кирилл медленно повернулся к матери.
— Мама? — спросил он очень тихо. — Кто такой Витя?
Свекровь молчала. Её лицо дёргалось. Она пыталась придумать ложь, но мозг отказывался работать.
— Это... это риелтор, — выдавила она. — Мы квартиру продаём.
— Какую квартиру? — не унималась тётя Зина. — У тебя однушка в хрущёвке. Кто её купит?
— Замолчи, старая дура! — взвизгнула свекровь.
— Я-то старая, а ты молодая, да на шее у сына сидишь, — спокойно ответила тётя Зина. — И у невестки деньги тянешь. Стыдоба.
Кирилл сел на табуретку. Он смотрел в пол, не поднимая глаз.
— Мама, это правда? — спросил он снова.
Свекровь подошла к нему, попыталась обнять.
— Сыночек, это всё провокации. Светка подговорила соседку. Они хотят нас поссорить. Ты же мой мальчик. Ты же меня любишь.
Он не отстранился, но и не обнял в ответ.
— Мама, зачем ты врала про здоровье? Зачем ты брала деньги на кукол? Зачем тебе Витя?
— Витя мой друг. Старый друг. И ничего там такого нет.
— А шампанское? А икра? — спросила я. — Это тоже друг?
Кирилл поднял голову.
— Ты знала? — спросил он меня.
— Узнала вчера, — ответила я. — И пыталась тебе сказать. Но ты не поверил. Ты всегда ей веришь.
Он встал. Подошёл ко мне. Взял за руку.
— Света, прости. Я дурак.
— Поздно, — я выдернула руку. — Ты выбрал её вчера. И сегодня ты выбрал её. Только когда соседка сказала, ты начал сомневаться. А я тебе говорила. Своими словами. Они для тебя ничего не значат.
— Неправда.
— Правда. Ты мне сказал: «Ты заработаешь ещё». Ты отдал ей мою карту. Ты позволил ей унижать меня при тебе.
Свекровь вдруг зашлась в крике.
— Ах ты неблагодарная! Я тебя в дом приняла, а ты моего сына против меня настраиваешь! Да будь ты проклята!
Она схватила со стола мою кружку с рыжим котом и швырнула в стену. Кружка разлетелась на куски. Осколки посыпались на пол.
— Это моя кружка, — сказала я тихо. — Её подарила Лена.
— А мне плевать! — орала свекровь. — Ты ничего отсюда не вынесешь! Всё моё! Сын мой, квартира моя, деньги мои!
— Квартира наша, — сказал Кирилл. — Мы её купили вместе со Светой.
— Ты купил на мои деньги! Я тебе давала!
— Ты давала пять тысяч раз в год. А остальное — наша зарплата.
Тётя Зина покачала головой.
— Ужас. Галь, тебе лечиться надо.
— Пошла вон, Зина! — свекровь ткнула в неё пальцем.
— Я ушла, — соседка направилась к двери. — Света, если нужна будет помощь — зови. Я в сорок пятой. Всё видела, всё слышала.
Она вышла. Дверь закрылась.
Мы остались втроём. Я с сумкой. Кирилл растерянный. Свекровь злая и красная.
— Мама, уходи, — сказал Кирилл.
— Что?!
— Уходи, — повторил он громче. — Прямо сейчас. Я позвоню тебе позже.
Свекровь смотрела на него с ненавистью. Но она поняла, что в этот раз перегнула палку.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она. — Вы оба пожалеете.
Она схватила свою шубу, вылетела в коридор, надела ботинки, хлопнула дверью.
Я осталась с мужем.
Мы стояли в разбитой кухне. Осколки кружки, пятна чая на стене, разбросанные бумаги.
— Света, — начал Кирилл. — Давай всё сначала. Я обещаю, мама больше не будет...
— Не надо, — перебила я. — Ты не можешь этого обещать. Ты всегда будешь её выбирать. Я знаю.
— Нет.
— Да. И я не хочу так жить. Я ухожу.
— Куда?
— К Лене. Поживу у неё. Потом сниму квартиру.
— А как же мы?
Я посмотрела ему в глаза. Усталые, красные, виноватые.
— Мы кончились, Кирилл. Не сегодня. Раньше. Ты убил нас, когда сказал «ты заработаешь ещё». Когда позволил ей взять карту. Когда промолчал.
Он опустил голову.
— Я люблю тебя.— А я тебя — нет, — сказала я. — Не после всего. Любовь прошла. Осталась только боль.
Я подняла сумку. Надела пальто.
— Света, — позвал он в последний раз.
Я остановилась у двери.
— Передай маме, что я подам на развод. И буду требовать раздела имущества. И алиментов, если я беременна.
— Ты беременна? — он побледнел.
— Не знаю, — соврала я. — Но если да, ребёнок будет мой. Только мой. Потому что ты не сможешь его защитить. От себя. От неё.
Я вышла в подъезд. Спустилась пешком, чтобы не ждать лифт.
На улице было пасмурно. Навстречу шла тётя Зина с авоськой.
— Уходишь, Света?
— Ухожу, Зинаида Павловна.
— Правильно. Не возвращайся. Пусть они друг друга жрут. А ты живи.
Я кивнула. Села в такси, назвала адрес Лены.
Всю дорогу смотрела в окно на серые дома, голые деревья, лужи. И не плакала.
Слёзы кончились вчера. Сегодня началась новая жизнь.
Понедельник, утро. Я просыпаюсь на диване у Лены. Она ушла на работу рано, оставила записку: «Завтрак в холодильнике. Ключ под ковриком. Не грусти». Я не грущу. Я вообще ничего не чувствую. Внутри пустота, как в той коробке из-под сервиза.
Встаю, иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза опухшие, но взгляд спокойный. Слишком спокойный. Так бывает перед бурей.
Я завтракаю. Бутерброд с сыром, чай без сахара. Жую механически, не чувствуя вкуса. Потом сажусь за ноутбук. Проверяю почту. Рабочие письма, начальник спрашивает, когда я выйду. Пишу, что болею. Беру больничный на три дня.
Вдруг меня тошнит. Резко, неожиданно. Я бегу в туалет, меня выворачивает. Сижу на холодном полу, держусь за унитаз. В голове щёлкает.
Месячных не было уже пять недель. Я списывала на стресс. Но сейчас понимаю.
Я беременна.
Выхожу из туалета, вытираю лицо. Надеваю джинсы, кофту, выхожу на улицу. Рядом с домом Лены есть аптека. Захожу, покупаю тест. Самый простой, без наворотов. Продавщица смотрит на меня с сочувствием. Наверное, думает, что я девочка по вызову или жертва насилия. А я просто жена, которая сбежала от мужа и его матери.
Возвращаюсь в квартиру. Делаю тест. Жду три минуты. Две полоски. Яркие, чёткие. Беременна. Сажусь на край ванны. Смотрю на тест и не знаю, что делать. Плакать? Радоваться? Я всегда хотела детей. Но не так. Не сейчас. Не от Кирилла, который предал меня. Не в эту семью, где свекровь — воровка, а муж — тряпка.
Я достаю телефон. Хочу позвонить Лене, но понимаю, что она на совещании. Пишу сообщение: «Тест положительный». Отправляю.
Через минуту приходит ответ: «Что??? Я перезвоню».
Я убираю телефон. Ложусь на диван, смотрю в потолок. В голове крутятся мысли. Рожать или нет? Если рожать, то одной. Кириллу я не скажу. Скажу, когда решу. Или не скажу никогда.
Параллельный монтаж. Кирилл.
Он не спал вторую ночь. После того, как Света ушла, он сел на кухне и допил коньяк. Потом ещё бутылку пива. Потом заснул за столом, лицом в салфетку.
Проснулся в пять утра от холода. Батареи еле тёплые. Он встал, пошёл в спальню. Пустую. Шкаф открыт, половины вещей Светы нет. Её запаха уже почти не осталось.
Он сел на её сторону кровати. Взял её подушку, прижал к лицу. Пахло её шампунем — яблоком и корицей. И он заплакал. Взрослый мужчина, тридцать три года, плакал в подушку, как ребёнок.
Потом он встал. Пошёл на кухню, убрал осколки кружки. Собрал их в газету, выбросил. Помыл пол от кофе. Всё делал механически, как робот.
Вернулся в спальню. Открыл ящик её тумбочки. Там лежали блокноты. Три штуки. Один — рабочий, с цифрами. Второй — записная книжка. Третий — потрёпанный, в обложке с цветами. Он никогда его не видел. Света, наверное, прятала.
Он открыл. Первая страница. «Дневник. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет или я тебя ненавижу. Не читай дальше. Пожалуйста».
Он не послушал. Перевернул страницу.
«Сегодня мама Кирилла сказала, что я безродная. Что мои родители — алкаши. Это правда. Папа пил, мама ушла, когда мне было пять. Я росла у бабушки. Но я выбралась. Закончила институт с красным дипломом. Нашла работу. А они не знают, что я платила за учёбу Кирилла из своего кармана. Работала ночами уборщицей, днём училась. А он думал, это мама ему посылала. Мама крала мои деньги и отдавала их ему как свои, чтобы казаться святой».
Кирилл перечитал два раза. Потом три. Потом отложил дневник и вышел на балкон. Закурил. Он не курил уже пять лет. Сигареты лежали в пачке на верхней полке на случай гостей.
Он затянулся, закашлялся. В голове не укладывалось.
Вернулся в комнату, продолжил читать.
«Папа закодировался два года назад. Нашёл меня через соцсети. Просил прощения. Переводил деньги — по пять тысяч в месяц. Хотел помочь с ипотекой. Я сказала Кириллу, но он не поверил. Сказал, что папа врёт. А мама его узнала и стала перехватывать переводы. Папа звонил, говорил: “Света, я перевёл”. А я не получала. Я думала, он обманывает. А это она. Она забирала деньги с моей карты, потому что знала пин-код. И отдавала их Кириллу как свои. Я нашла подтверждение в выписке. Не могу ему сказать. Он не поверит. Он никогда не верит мне, только ей».
Кирилл закрыл дневник. Руки тряслись. Он вспомнил, как мать давала ему деньги на учёбу. Как говорила: «Я копила, сынок. Я ночами не спала». А это были деньги отца Светы. Который пытался искупить вину. И Света думала, что отец её обманывает. Она плакала ночами. Он слышал. Но не спросил. Ему было всё равно.
А мать… Мать воровала у невестки. Сначала мелкие суммы, потом крупные. Сто тысяч за три года — это только то, что она успела отследить. А сколько ещё?
Он открыл дневник на последней странице.
«Если я умру, пусть Кирилл знает: его мать — не святая. Она убила нашу любовь. Но я всё равно не перестану его любить. Потому что он не виноват. Его воспитали такой. Может быть, когда-нибудь он прозреет. Но я не дождусь. Я слишком устала ждать».
Кирилл уронил дневник. Встал. Набрал номер матери. Долго слушал гудки.
— Алло? — голос Галины Петровны был сонным и раздражённым. — Ты чего в шесть утра звонишь?
— Мама, — сказал он хрипло. — Ты брала деньги у Светы?
— Опять ты за своё? Я же сказала — нет.
— Не ври. Я нашёл дневник. Она всё написала. Про отца, про переводы, про то, как ты крала.
Молчание.
— Мама?
— Это ложь, — сказала она тихо. — Она всё выдумала.
— Я проверил выписку по карте Светы. Переводы от её отца приходили. Пять тысяч в месяц. А потом исчезали. И в тот же день появлялись на твоей карте. А с твоей — уходили на мой счёт. Я уже посмотрел, мама. У меня есть доступ к твоему банку. Ты забыла, что я тебе его настраивал?
Снова молчание. Тяжёлое, длинное.
— Кирюша, — голос матери изменился. Стал холодным, чужим. — Я делала это для тебя. Она нищая. Её отец — алкоголик. Мать — неизвестно где. Она не достойна тебя. А я — твоя мать. Я строила твою карьеру. Твою жизнь.
— Ты строила мою жизнь на воровстве?
— Это не воровство. Это забота. Я не хотела, чтобы ты зависел от какой-то девки.
— Она моя жена.
— Была. Теперь уже нет. И хорошо. Найдёшь себе другую, нормальную. С деньгами, с квартирой.
Кирилл закрыл глаза. В ушах звенело.
— Мама, ты больна.
— Это ты больной, если веришь ей больше, чем мне.
— Я верю фактам, мама. А факты говорят, что ты воровка и лгунья.
— Не смей так со мной разговаривать! — закричала она. — Я тебя родила, вырастила, а ты...
— Ты меня родила, — перебил он. — Но Света меня спасла. Она платила за мою учёбу. Она работала уборщицей, а я думал, что это ты шлёшь деньги. Ты позволила мне жить в неведении. Ты украла у неё не только деньги. Ты украла у неё веру в людей.
— Кирюша...
— Не звони мне, мама. Ни сегодня, ни завтра. Я сам позвоню, когда буду готов.
Он сбросил вызов. Выключил телефон. Положил его на стол рядом с дневником Светы.
И заплакал снова. Громко, навзрыд, как в детстве, когда потерялся в парке и мама нашла его через три часа. Тогда она была для него всем. Теперь она стала никем.
А Света… Света ушла. И, возможно, навсегда.
Кирилл встал. Прошёл на кухню. Открыл холодильник — пусто. Только полбутылки кефира и плесневелый сыр. Он закрыл холодильник. Налил стакан воды. Выпил.
Вернулся в спальню. Посмотрел на дневник. Взял его, полистал ещё раз. Нашёл запись, которую не заметил раньше.
«У меня задержка. Две недели. Надо купить тест. Если я беременна, скажу Кириллу. Но боюсь. Он обрадуется, а потом мама узнает и сделает всё, чтобы я потеряла ребёнка. Она уже говорила: “Родишь — мы его заберём, а ты иди работай”. Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в такой семье. Может, уйти прямо сейчас? Не дожидаясь, пока станет поздно».
Дата — две недели назад.
Кирилл схватил телефон, включил. Набрал номер Светы. Она не отвечала. Он позвонил Лене. Та взяла трубку после второго гудка.
— Лена, где Света?
— Кто это? — спросила она холодно.
— Кирилл. Где моя жена?
— Твоя бывшая жена. Она не хочет с тобой разговаривать.
— Лена, умоляю. Я всё знаю. Про маму, про деньги, про отца Светы. Я нашёл дневник. Скажи, она беременна?
Молчание.
— Лена!
— Это не мне решать, — сказала она тихо. — Спроси у неё сам. Если она захочет ответить.
— Дай ей трубку.
— Она спит. Перезвони вечером. И не вздумай приезжать. Я полицию вызову.
Лена сбросила звонок.
Кирилл остался сидеть на кровати. В пустой квартире. В пустой жизни.
Он поднял дневник Светы и прижал его к груди. В комнате пахло яблоком и корицей. Этот запах всё ещё держался на подушке. Но с каждым часом становился слабее.
Как и надежда что-то вернуть.
Вечер того же дня. Ленина квартира.
Я проснулась от того, что Лена пришла с работы. Она сняла пальто, бросила ключи на полку.
— Света, он звонил.
— Кто?
— Кирилл. Сказал, что нашёл твой дневник. И всё знает.
Я села на диване.
— Всё?
— Всё. Про отца, про деньги, про то, как свекровь перехватывала переводы. И про беременность тоже спросил.
— Что ты ответила?
— Сказала, что это не мне решать.
Я молчала. Смотрела в окно. За ним темнело.
— Света, ты будешь с ним говорить?
— Не знаю.
— А ребёнка оставишь?
— Не знаю.
Лена села рядом. Обняла меня.
— Я с тобой, что бы ты ни решила.
— Спасибо, — я положила голову ей на плечо.
Мы сидели так долго. Молча. В темноте.
А в другой квартире, в двадцати минутах езды, Кирилл пил водку из горла и смотрел на фотографию на стене. Свадебное фото. Света в белом платье, он в костюме. Оба смеются.
Он протянул руку, снял рамку. Поставил на стол.Потом взял телефон и написал одно сообщение: «Я люблю тебя. Прости меня. Я всё исправлю. Дай мне шанс».
Ответа не было.
Он ждал час. Два. Три.
В полночь он выключил телефон. Лёг на её сторону кровати. Прижал её подушку к лицу и провалился в тяжёлый сон без сновидений.
А я не спала. Я сидела на кухне у Лены, пила ромашковый чай и смотрела на тест с двумя полосками.
Внутри меня росла новая жизнь. Но я не знала, дам ли я ей увидеть этот мир. Потому что мир, в который она попадёт, разбит на осколки, как та кружка с рыжим котом.
И собирать эти осколки предстояло мне. Одной.
Прошла неделя. Семь дней, которые перевернули всё.
Я жила у Лены. Не выходила на работу, сказалась больной. Начальник звонил, беспокоился, но я обещала выйти в понедельник. Лена кормила меня завтраками, ужинами, по вечерам мы пили чай и смотрели старые фильмы. Я не плакала. Я вообще перестала плакать после того утра в парке. Слёзы кончились, осталась только решимость.
Каждый день Кирилл писал. Сообщения приходили утром, днём, вечером. «Как ты?», «Прости меня», «Я бросил маму», «Я хочу тебя видеть». Я не отвечала. Читала и удаляла. Потом он начал звонить. Я сбрасывала. Он приезжал к дому Лены, сидел в машине, смотрел на окна. Лена видела его из щели в шторе и говорила: «Опять твой приехал». Я не выходила.
Но в пятницу вечером я решилась.
Я набрала его номер сама.
— Алло? Света? — голос у него был хриплый, будто он не пил несколько дней или, наоборот, пил много.
— Завтра в десять утра приезжай в загс, — сказала я. — Подадим заявление на развод.
— Света, нет. Пожалуйста. Давай встретимся, поговорим.
— Не о чем говорить. Я всё решила.
— А ребёнок?
Я замерла. Он знал. Лена сказала или дневник.
— Ребёнок будет жить со мной, — ответила я. — Ты будешь платить алименты. И видеть его раз в месяц, если я разрешу.
— Света, не ломай нашу семью.
— Её уже сломали, Кирилл. Не я.
Я сбросила звонок.
В эту ночь я почти не спала. Лежала на диване, смотрела в потолок, гладила живот. Ещё плоский, незаметный. Но я знала, что там кто-то есть. Маленький, беспомощный, который не просил рождаться в этот хаос.
«Я сделаю для тебя всё, — мысленно пообещала я. — Ты не узнаешь, что такое ложь и предательство. Я буду тебе и матерью, и отцом».
Утром я надела чёрное платье, собрала волосы в пучок. Никакой косметики. В зеркале отражалась чужая женщина — бледная, с твёрдым взглядом, без тени сомнения.
Лена проснулась, увидела меня.
— Ты красивая, — сказала она. — И страшная одновременно.
— Я иду убивать, — пошутила я. — Но не физически.
— Возьми меня с собой.
— Не надо. Это я должна сделать сама.
Я поцеловала её в щёку и вышла.
В загсе Кирилл ждал у входа. Он выглядел ужасно. Немытые волосы, мешки под глазами, рубашка мятая, будто он в ней спал. Увидел меня, сделал шаг навстречу.
— Света, ты пришла.
— Я пришла подать на развод. Пошли.
— Подожди, — он схватил меня за руку. — Я хочу сказать. Я порвал с мамой. Совсем. Не общаюсь с ней. Я понял, что она сделала. Я знаю про твоего отца, про переводы, про всё. Я прошу прощения.
— Принято, — сказала я. — Но это ничего не меняет.
— Как это не меняет? Я изменился!
— Люди не меняются за неделю, Кирилл. Ты изменился бы, если бы сам понял. А ты понял, только когда прочитал дневник. До этого ты мне не верил. Ты верил ей.
— Но теперь верю тебе.
— Слишком поздно. Я любовалась тобой три года. Три года я ждала, что ты встанешь на мою сторону. Ты встал только когда всё рухнуло. А мне нужен муж, который не допустит этого рушения.
Он опустил голову.
— Что мне сделать, чтобы ты осталась?
— Ничего. Ты не сможешь. Потому что твоя мать всегда будет между нами. Даже если ты с ней не общаешься. Она в твоей голове. Она сказала тебе, что я нищая и безродная, и ты в это поверил. Ты сказал мне «ты заработаешь ещё» — это она говорила твоими устами.
— Я был дурак.
— Был. И остался. Прости, но я не хочу жить с дураком. И ребёнка не хочу учить, что быть дураком — нормально.
Я развернулась и вошла в здание загса. Он пошёл за мной.
Мы подали заявление. Женщина в окошке посмотрела на нас с сочувствием. Спросила, будем ли мы делить имущество. Я сказала: будем. Квартира — пополам. Машина — ему, потому что я не вожу. Деньги на счетах — пополам.
Кирилл подписал всё, не читая.
Выйдя из загса, он остановил меня.
— Света, можно я буду приходить к ребёнку?
— Посмотрим, — сказала я. — Если докажешь, что ты не мамин сынок. Если нет — будешь платить алименты и видеть ребёнка раз в месяц в присутствии соцслужбы.
— Ты жестокая.
— Я честная. В отличие от тебя и твоей матери.
Я села в такси и уехала.
Через три дня мне позвонила Галина Петровна.
Я не хотела брать трубку, но любопытство пересилило.
— Слушаю, — сказала я холодно.
— Света, доченька, — голос свекрови был сладким, как сироп. — Я хочу извиниться. Я была неправа. Давай встретимся, поговорим по-женски.
— Мы не подруги, Галина Петровна. И не родственницы. У нас нет тем для разговора.
— А вот есть. Насчёт квартиры. Ты же хочешь её продать? Я могу помочь.
— Чем?
— У меня есть покупатель. Хороший. Даст хорошую цену.
Я задумалась. Квартира была нашей с Кириллом пополам. Мы купили её в ипотеку, выплатили почти половину. Если продать, я смогу купить себе маленькую однушку и отложить на ребёнка.
— Хорошо, — сказала я. — Встретимся. Но не у вас дома. В кафе.
— Договорились. Завтра в двенадцать. Кафе «Встреча» на Советской.
Я положила трубку. Лена, которая сидела рядом, спросила:
— Ты что, идёшь на встречу с этой змеёй?
— Иду. Хочу посмотреть, что она задумала.
— Осторожнее. Она опасна.
— Я знаю. Я теперь тоже опасна.
В кафе мы сели за дальний столик. Галина Петровна пришла в новой шубе — ещё одной, чёрной норке. Серьги уже другие, тоже золотые. Откуда деньги? Я решила не спрашивать. Пока.
Она заказала кофе и пирожное. Я — зелёный чай.
— Света, я хочу извиниться, — начала она. — Я вела себя ужасно. Но пойми, я боялась потерять сына. Все матери боятся.
— Моя мать меня бросила, — сказала я. — Так что не надо мне про материнскую любовь. Настоящая мать не крадёт у невестки деньги и не врёт про здоровье.
Свекровь поморщилась, но сдержалась.
— Ладно. Давай о деле. Квартира. Я нашла покупателя. Он готов заплатить шесть миллионов. Это на миллион больше рыночной цены.
— Почему так много?
— Он хочет сделать из неё офис. Центр города, удачное расположение.
— Подозрительно, — сказала я. — Но давайте попробуем. Когда смотреть?
— Завтра. В три часа. Я приведу его.
Я согласилась. На следующий день мы встретились у квартиры. Покупателем оказался мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с кожаным портфелем. Представился: «Виталий Иванович». Я сразу вспомнила переписку. Витя. Тот самый Витя.
Он осмотрел квартиру, покивал, сказал: «Хороший ремонт. Беру». Достал договор купли-продажи.
Я прочитала. Всё правильно. Цена — шесть миллионов. Подпись, печать.
— Когда деньги? — спросила я.
— Сегодня вечером переведу, — сказал Виталий Иванович. — Но есть одно условие. Квартира оформляется на меня, а часть суммы — три миллиона — я перечисляю Галине Петровне. Как комиссию за сделку.
Я посмотрела на свекровь. Та улыбалась.
— Комиссию? — переспросила я. — Вы риелтор, Галина Петровна?
— Я помогаю, — сказала она. — Это моя благодарность.
— Три миллиона — это половина суммы. За что?
— За то, что я свела вас, — вмешался Виталий Иванович. — Это обычная практика.
Я взяла договор, сложила его пополам.
— Нет, — сказала я.
— Что? — свекровь побледнела.
— Я не подпишу этот договор. Вы хотите, чтобы я отдала вам три миллиона. Половину стоимости квартиры. А вы вложили в неё ноль рублей.
— Я вложила душу! — закричала Галина Петровна.
— Душа не продаётся. И не покупается. Я продам квартиру сама. И получу все шесть миллионов.
— Но я...
— Вы ничего не получите, Галина Петровна. Вы получите то, что заслужили. А заслужили вы кредит.
Она замерла.
— Какой кредит?
Я достала из сумки папку с бумагами. Разложила на столе.
— Это выписка из банка. Вы взяли кредит год назад на двести тысяч. Под залог вашей квартиры. Потратили на кукол. Не платили полгода. Банк подал в суд. Ваша квартира уходит с торгов через месяц.
— Это ложь! — закричала она.
— Это правда. Я наняла юриста. Он проверил всё. Вы должны банку триста пятьдесят тысяч с процентами. Если не заплатите, вашу квартиру продадут. И вы останетесь на улице.
Виталий Иванович взял бумаги, посмотрел. Потом перевёл взгляд на Галину Петровну.
— Галя, ты мне не говорила, — сказал он.
— Витя, это всё клевета. Она подделала документы.
— Я подделала? — я усмехнулась. — Позвоните в банк. Номер указан.
Он достал телефон, позвонил. Спросил. Выслушал. Положил трубку.
— Всё верно, — сказал он. — Квартира в залоге. Ты, Галь, дура.
Она заплакала. Настоящими слезами, без притворства.
— Что же мне теперь делать? Куда я пойду?
— Не знаю, — сказал я. — Но моя совесть чиста. Вы украли у меня сто тысяч. Вы обманывали сына. Вы пытались украсть мою квартиру. Вы получили по заслугам.
Я собрала бумаги, положила в сумку. Встала.
— Света, пожалей меня, — взмолилась свекровь. — Я старая, больная.
— Вы вчера в новой шубе щеголяли. И куклы коллекционируете. Продайте кукол. Погасите долг. И живите на пенсию.
— Куклы — это моя жизнь.
— Вот и живите с ними. В палатке. Потому что квартиры у вас скоро не будет.
Я развернулась и вышла.
На улице меня ждал сюрприз. Кирилл сидел на лавочке у подъезда. Увидел меня, встал.
— Я всё слышал, — сказал он. — Я стоял за дверью.
— Слушал?
— Хотел зайти, но понял, что ты справишься сама. Ты сильная, Света. Сильнее меня.
— Это не сила, Кирилл. Это отчаяние. Когда терять нечего, перестаёшь бояться.
Он подошёл ближе.
— Я уезжаю, — сказал он.
— Куда?
— В монастырь. Пожить. Подумать. Мать звала меня обратно, но я отказался. Я не хочу быть ей сыном. Я хочу быть человеком.
Я смотрела на него и не узнавала. В его глазах больше не было страха. Была усталость и какая-то странная решимость.
— А как же ребёнок? — спросила я.
— Я вернусь. Когда пойму, что могу быть отцом. Не маминым сынком, а настоящим отцом. Если ты позволишь.
— Позволю, — сказала я тихо. — Если ты изменишься. По-настоящему.
— Я постараюсь.
Он обнял меня. Я не отстранилась. Впервые за много дней мне захотелось, чтобы кто-то меня обнял.
— Прощай, Света.
— Прощай, Кирилл.
Он ушёл. Я осталась стоять посреди двора. Шёл мелкий снег — первый в этом году. Снежинки падали на лицо и таяли.
Через месяц.
Я сидела в своей новой квартире. Маленькой однушке на окраине. Купила её на деньги от продажи нашей с Кириллом квартиры. Продала сама, без риелторов. За шесть миллионов. Все деньги лежали на счёте.
Лена помогла с переездом. Мы расставляли мебель, вешали шторы. В углу стояла детская кроватка — я купила её вчера в магазине.
Живот уже чуть заметен. Скоро придут первые шевеления.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Света, это Виталий Иванович. Мы встречались.
— Помню. Что вы хотите?
— Сказать спасибо. Вы открыли мне глаза на Галю. Я с ней расстался. И помог банку изъять её квартиру. Она теперь живёт у подруги.
— Зачем вы мне это говорите?
— Чтобы вы знали: зло наказано. И чтобы извиниться. Я тоже участвовал в этом обмане.
— Извинения приняты. Не звоните больше.
Я сбросила вызов.
Лена спросила: «Кто это?». Я ответила: «Прошлое. Пусть остаётся в прошлом».
Мы допили чай. Я выключила свет и легла на диван.
В комнате было тихо. За окном падал снег. Я положила руку на живот и прошептала:
— Спи, малыш. Всё будет хорошо. Мама рядом.
И впервые за долгое время я улыбнулась. Не горько, не через силу. По-настоящему.
Правда — лучшая премия. И она не облагается налогом. Ею нельзя заплатить в магазине. Но на неё можно купить свободу. А свобода дороже любых денег.
Я закрыла глаза и уснула. Без снов. Без страхов. Впервые за три года.
Спокойно.