Разговор о выборах в поезде (проза, сатира)
Вагон третьего класса качался и поскрипывал, словно старый дед, жалующийся на погоду. У окна сидели двое: полный господин в помятом сюртуке и худощавый студент с книгой на коленях. Между ними на скамье лежал кулёк с подсолнухами — знак негласного перемирия попутчиков.
— А вы, батюшка, слышали? — начал господин, с хрустом лузгая семечку. — Говорят, теперь каждый голос — сила! Легитимность, дескать, важна…
Студент поднял глаза от книги, вздохнул и аккуратно заложил страницу пальцем.
— Легитимность? Это что же, новая мода такая? Вчера — «прогресс», сегодня — «легитимность», завтра — «трансцендентальность», не иначе.
Господин нахмурился, но любопытство пересилило:
— Да нет же! Теперь, мол, каждый должен чувствовать, что его голос что‑то значит. Чтобы верил в выборы, понимаете?
— Верю, — кивнул студент. — Верю, что мой голос что‑то значит… для статистики. Для красивой цифры в отчёте. Для газетной статьи с заголовком «Явка превысила ожидания!».
Господин поперхнулся семечкой.
— Вы что же, не верите в народную волю?
— О, ещё как верю! — Студент оживился. — Я верю, что народ хочет верить в свою волю. Вот только система, батюшка, устроена так ловко, что вера эта — как зонтик в бурю: вроде есть, а от дождя не спасает.
Повисла пауза. За окном мелькали берёзы, будто кивающие в такт вагонной тряске.
— Ну а как же… — господин замялся, — …как же нам тогда быть? Может, агитировать? Объяснять людям?
— Агитировать? — Студент усмехнулся. — Да у нас уже полстраны агитирует: кто за, кто против, кто «за правду», кто «за стабильность». А люди сидят, семечки грызут да думают: «Опять эти говоруны. Опять нам в уши льют…»
Он откинулся на спинку скамьи и продолжил уже тише:
— Вот вы, например, верите, что ваш голос что‑то изменит?
Господин помялся, почесал затылок.
— Ну… в теории — да. А на практике… — он махнул рукой. — Да что там говорить! Вчера иду мимо участка — а там голубь на урне сидит. Прям как символ: и голос есть, и легитимность, а толку — ноль.
Студент рассмеялся, и даже господин хихикнул, смущённо прикрыв рот ладонью.
— Так что, выходит, всё зря? — спросил он чуть погодя.
— Не зря, — серьёзно ответил студент. — Просто сила голоса — она не в бюллетене, а в том, как мы его подаём. Если молча кидаем бумажку — это не голос, а шёпот. А если говорим, спорим, требуем ответа — вот тогда он и звучит.
Господин задумался, потёр подбородок и вдруг воскликнул:
— Постойте-ка! Да ведь это же всё обман, сущая мистификация! Помните, в прошлом году выборы были? Мне сосед, Иван Петрович, рассказывал: пришёл он на участок, а там ему говорят: «Вы уже голосовали вчера!» Он в недоумении: «Как так? Я вчера в деревне был!» А ему в ответ: «Ну, может, двойник ваш проголосовал…» И смех, и грех!
Студент хмыкнул:
— Двойник, говорите? А может, это система так хитро устроена, что и без нас всё заранее решила? Вот вы, к примеру, знаете, сколько у нас в уезде избирателей?
— Э-э… тысяч пять, поди?
— А бюллетеней напечатали семь тысяч! И ведь никто не удивляется. Все делают вид, что так и надо.
Господин выпучил глаза:
— Семь тысяч?! Да где ж они столько народу взяли?
— В списках, батюшка, в списках. Там и покойники числятся, и младенцы, и те, кто десять лет как в Сибирь сослан. Зато явка — ого-го! И все довольны: начальство — результатами, народ — тем, что «участвует».
Господин схватился за голову:
— Господи помилуй! Да это же фарс какой-то! Комедия!
— Именно, — кивнул студент. — Театр одного актёра, где зрители — лишь статисты. Но знаете, что самое смешное? Мы сами этот театр и содержим. Сами верим в его правдоподобие, сами аплодируем, когда занавес опускается.
За окном сгущались сумерки. Поезд замедлил ход, приближаясь к очередной станции. Господин собрал шелуху от семечек в кулёк, задумчиво посмотрел на студента и протянул ему руку:
— Знаете, молодой человек, а вы, пожалуй, правы. Надо не просто голосовать — надо жить так, будто твой голос и правда что‑то значит. И требовать, чтобы к нему прислушивались, а не просто учитывали в сводках!
Студент пожал руку и улыбнулся:
— Вот это и будет настоящая легитимность. Не на бумаге — в головах. И не тогда, когда раз в год бумажку в урну кинешь, а когда каждый день за свои права стоишь.
Поезд остановился. Пассажиры зашевелились, собирая вещи. Где‑то впереди уже слышались крики носильщиков и гул вокзальной суеты. А в вагоне ещё на мгновение повисла тишина — будто сама мысль, только что рождённая, пыталась найти дорогу к сердцам. И кто знает, может, хоть одно из них она всё-таки тронула.