В четверг вечером почта работает до восьми.
Зашла за пять минут до закрытия, просто проверить ящик. Я сама на почте три года отпахала, ещё до Толика, так что все эти порядки знаю. Знаю, как спина ноет к вечеру и как клейстер под ногтями засыхает.
В ящике лежал квиток. Не нынешний, со штрих-кодом, а старого образца — серая полоска бумаги. От руки выведено: «Шукшинова Л. А. Лично». И адрес отделения — мой, а вот обратного нет. Только печать мелкая в углу: «Отдел временного хранения».
Зашла. В зале — один дедушка в кепке, мелочь на марки считает. За стойкой — девчонка молодая, значок «Стажёр» на груди криво приколот. Вид такой, будто она сейчас прямо здесь, на пачках газет, и уснёт.
— Вам посылка, Шукшинова. Распишитесь в ведомости, — сказала она, не поднимая глаз.
Я посмотрела в ведомость. Бумага желтая, плотная. Моя фамилия — единственная на листе. Знаете, как это бывает на почте? Стоишь, смотришь на чужие посылки и гадаешь — кому там счастье привалило, а кому очередные счета. А тут только я. И тишина такая, что слышно, как лампа над головой гудит.
— А откуда она? — спрашиваю.
— Номера на квитанции нет.
Девчонка зевнула, прикрыв рот ладонью.
— Безномерная. По архивному тарифу пришла. Из временного хранения. Забирайте, женщина, мы закрываемся.
Дома я даже пальто не сняла. Села на табуретку в прихожей, коробку на колени положила. Картон сухой, ломкий, пахнет старым подвалом и почему-то сургучом. Внутри — ничего, кроме одного плотного конверта.
Вскрыла. И рука замерла.
На меня смотрела я сама. Фотография цветная, но зернистая, как в девяностых делали. Я стою у окна, на мне белый накрахмаленный халат, на столе — микроскоп и какие-то чашки стеклянные. Улыбаюсь. Глаза блестят, волосы в аккуратный пучок собраны.
Это была фотография меня, которой не было.
Я никогда не работала в лаборатории. Я никогда не носила такой халат. В девяносто шестом я ведь почти документы подала в санстанцию, лаборанткой. Место было тёплое, тихое.
Но Толик тогда сказал: «Лид, в столовой хоть мясо увидишь, а там что — на бациллы смотреть?» Я и пошла за мясом. Проработала в раздаче два года, пока столовую не закрыли.
Перевернула фото. На обороте синим штампом, почти выцветшим: «Расчётный вариант №41-13. Отдел временного хранения. К выдаче при появлении признаков узнавания».
Смотрю на неё — и будто в замочную скважину подглядываю. Там я счастливая. Или просто другая. Руки чистые, не в почтовом клее. Сижу, на бациллы смотрю. И ведь всё совпадает: и родинка над губой, и часы мои старые «Заря», которые я потом потеряла на пляже в Анапе.
Странно это. Как будто кто-то там, в этом «Отделе», зафиксировал тот мой вечер в девяносто шестом, когда я документы в сумку сложила, а потом выложила. И прожил ту жизнь за меня. До конца. А теперь вот прислал отчёт.
Я положила фотографию на стол, рядом с квитанцией за свет. В прихожей капнул кран. Надо прокладку менять, Толик обещал ещё в прошлом месяце зайти, да где там.
Тихо.
Я подумала: мы ведь все что-то не выбрали. Просто не все получают посылку об этом. Иногда кажется, что жизнь — это одна прямая линия, а на самом деле она как дерево. И где-то там, на другой ветке, я сейчас протираю линзу микроскопа.
Повешу, наверное, на стену. В рамку. Пусть люди думают, что родственница. А я буду знать.
Чайник свистит. Пойду пить чай. Обычный, из пачки со слоном.
Если бы вам прислали фотографию из жизни, которую вы не прожили — вы бы повесили её на стену?
Если вы тоже иногда чувствуете, что где-то за поворотом осталась ваша «правильная» жизнь — оставайтесь. В Архиве ещё много таких посылок.
В прошлый раз я рассказывала про лишний рубль в банке. А сегодня — посылка, которая пришла ко мне прямо из прошлого.