Он сказал это в пятницу вечером. Я как раз достала из духовки курицу — она подрумянилась красиво, с корочкой, я ещё подумала, что надо запомнить время. Сорок минут при ста восьмидесяти. Потом поставила противень на решётку, обернулась — и увидела его лицо.
Он сидел за столом. Руки сложены перед собой, как на совещании. Галстук ослаблен, но не снят. Сергей всегда так делал, когда нервничал, — тянул узел вниз, но до конца не снимал. Как будто галстук мог понадобиться снова.
— Что ты сказал? — спросила я.
Я слышала его прекрасно. Просто хотела, чтобы он повторил. Чтобы у меня было время.
— Лена. Я должен был сказать тебе раньше. — Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону холодильника. — Десять лет. У меня там... семья. Сын. Ему восемь.
Я взяла прихватку, повесила её на крюк у плиты. Потом взяла вторую — она упала на пол. Я подняла её, тоже повесила.
— Сколько ему?
— Восемь. В марте будет девять.
Восемь лет. Значит, это началось, когда нашей Даше было шесть. Когда я была беременна Антоном. Я тогда ходила на курсы для будущих мам по вторникам, а Сергей иногда не успевал к моему возвращению, и я разогревала ужин сама, и думала — работа, всё понятно, работа.
— Она знает обо мне?
— Да.
— А ты ей говорил, что уйдёшь?
Пауза. Достаточная, чтобы всё стало ясно.
— Да, — сказал он.
Я вымыла руки. Долго держала их под тёплой водой, потом вытерла насухо. На кухне пахло чесноком и розмарином. Курица остывала.
— Ты пришёл сказать, что уходишь?
— Лена, я...
— Сергей. — Я повернулась к нему. — Ты пришёл сказать, что уходишь?
Он поднял на меня глаза. Первый раз за весь разговор.
— Да.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда давай по-человечески.
Он, кажется, не ожидал этого слова — «хорошо». Открыл рот, закрыл. Снова потянул узел галстука.
— Ты не хочешь... поговорить?
— О чём? — Я достала из шкафа тарелки. Две. Подумала секунду и поставила обратно одну. — Десять лет, Серёжа. Разговаривать здесь не о чем. Есть о чём договариваться.
Курица была хорошая. Я накрыла её фольгой, чтобы не обветривалась.
***
Я не плакала в тот вечер. Не потому что сдерживалась — просто не было слёз. Было что-то другое: ощущение, будто долго смотрела на картину, не понимая, что на ней, а потом отошла на два шага — и всё встало на место. Вот это и есть картина. Вот что было всё это время.
Поздно ночью, когда Сергей ушёл спать в кабинет, я сидела на кухне с холодным чаем и считала.
Десять лет назад мне было сорок два. Антон только родился, Даше шесть. Я вернулась на работу через четыре месяца — нас было двое в отделе, и я не могла позволить себе декрет на полтора года. Сергей тогда много работал. Мы почти не виделись.
Я помню, как радовалась: значит, всё хорошо, значит, зарабатывает, значит, на месте. Я была такая умная.
Восемь лет тому ребёнку. Значит, она забеременела примерно тогда, когда Антону был год. Когда я носила его в слинге на переговоры, потому что больше не с кем было оставить. Когда я просила свекровь помочь, а та говорила: «Лена, ты сама выбрала такую жизнь».
Да. Выбрала.
Чай был совсем холодный. Я вылила его в раковину и легла спать.
***
Утром я позвонила Тамаре. Мы дружим с института, она адвокат, занимается семейными делами.
— Том, мне нужна консультация.
— Когда?
— Сегодня, если можешь.
Она помолчала секунду.
— В час тебя устроит?
— Устроит.
Я не стала объяснять. Тамара не спросила. Вот за что я её люблю.
Мы встретились в кафе рядом с её офисом. Она уже сидела, когда я пришла, — маленькая, в сером пальто, с кофе. Посмотрела на меня внимательно.
— Рассказывай.
Я рассказала. Коротко, без деталей. Десять лет. Другая семья. Сын. Уходит.
Тамара слушала, не перебивала. Потом спросила:
— Квартира как оформлена?
— На нас обоих. Куплена в браке.
— Хорошо. Дача?
— Тоже совместная. И машина.
— Он работает официально?
— Да. ИП плюс зарплата в компании.
Она кивнула. Достала блокнот.
— Лена, у тебя всё не так плохо, как ты думаешь.
— Я не думаю, что плохо, — сказала я. — Я думаю, что сложно. Это разные вещи.
Она усмехнулась.
— Ты не изменилась.
— Постарела.
— Не заметно.
Мы помолчали. Официант принёс мне чай — я не заказывала кофе, хотя обычно пью кофе. Просто захотелось чего-то тёплого и простого.
— Дети знают? — спросила Тамара.
— Нет. Даша в Москве, Антон на сборах. Я хочу сначала разобраться сама.
— Правильно. — Она что-то записала. — Слушай, а ты как? Вот честно.
Я подумала.
— Странно. Как будто узнала что-то, что давно знала, но не знала, что знала.
— Это нормально, — сказала Тамара. — Организм часто понимает раньше головы.
Наверное. Я вспомнила, как несколько лет назад перестала ждать его с работы. Просто перестала — сама не заметила когда. Ела одна, смотрела что-то, ложилась. Он приходил, я уже спала или делала вид, что сплю. Мы оба, кажется, делали вид.
— Том, он сказал, что там сын. Восемь лет.
— Я слышала.
— Мне его жалко, — сказала я. — Ребёнка. Он ни в чём не виноват.
Тамара посмотрела на меня поверх очков.
— Лена. Ты сейчас жалеешь чужого ребёнка.
— Он не чужой. Он Серёжин.
— Ты удивительный человек, — сказала она. Не насмешливо — серьёзно.
Я пожала плечами. Мне не казалось, что я делаю что-то особенное. Просто ребёнок не выбирал, кем ему родиться и при каких обстоятельствах.
***
Сергей прожил дома ещё две недели. Мы почти не разговаривали — только по делу: кто оплачивает коммунальные, как разделить счёт в банке, что делать с дачей. Он был аккуратен и предупредителен, как человек, которому стыдно. Не покупал цветы и не говорил «прости» — наверное, понимал, что это было бы лишним.
Однажды вечером я застала его на кухне — он мыл посуду. Тщательно, не торопясь. Я остановилась в дверях.
— Ты всегда так плохо мыл чашки, — сказала я. — Изнутри оставался налёт.
Он обернулся. Посмотрел на меня странно.
— Я не знал.
— Я переделывала после тебя. Тихо, чтобы ты не обижался.
Он кивнул. Снова повернулся к раковине.
— Лена, я...
— Не надо, — сказала я. — Домой мыть умеешь — хорошо. Там пригодится.
Это было жестоко. Я знаю. Но я не бываю жестокой долго — не умею. Поэтому добавила:
— Серёжа. Ты не плохой человек. Ты просто... испугался чего-то когда-то. И не нашёл другого способа.
Он долго молчал.
— Ты меня не ненавидишь?
— Нет, — сказала я. — Устала. Это другое.
***
Он уехал в субботу утром. Взял чемодан — тот самый, большой, с которым мы летали в Барселону в две тысячи девятом. Постоял в прихожей. Я подала ему ключи от машины — мы договорились, что он её пока забирает, потом разберёмся.
— Детям я сам скажу, — сказал он. — Если ты не против.
— Скажи. Они взрослые. Справятся.
— Ты справишься?
Я посмотрела на него. Шестьдесят два года. Седые виски, которые я когда-то любила. Усталое лицо человека, который долго тащил что-то тяжёлое и наконец поставил.
— Да, — сказала я. — Справлюсь.
Дверь закрылась. Я постояла в прихожей, потом пошла на кухню. Поставила чайник. Достала из холодильника сыр, хлеб, немного ветчины.
За окном была обычная суббота — серая, тихая, с редкими машинами на улице. Соседская собака лаяла где-то внизу. Голуби возились на подоконнике.
Я накрыла на одну персону. Села. Налила чай.
Подумала, что надо позвонить Даше. Не сейчас — попозже, когда устроюсь. Надо подумать, как сказать. Даша сильная, но любит отца, и это будет больно. Антон, наверное, разозлится — он всегда был горячий, в меня.
Но это потом. Сейчас — тишина, чай, суббота.
Я давно не завтракала одна. Оказывается, это не страшно.
Сыр был хороший — тот, который Сергей не любил, слишком острый. Я покупала его редко, чтобы не раздражать. Теперь буду покупать чаще.
Мелочь. Но почему-то именно это я запомнила из того утра — не хлопок двери, не звук его шагов на лестнице, не то, как долго смотрела в окно. А острый сыр на белой тарелке и мысль о том, что теперь можно.
***
Через месяц позвонила Даша.
— Мам, папа сказал. — Голос у неё был ровный, но я слышала — это усилие. — Ты как?
— Нормально.
— Нормально — это как именно?
Она всегда так. С детства — не принимала «нормально» как ответ. Приходила, садилась рядом, смотрела, пока не скажешь правду.
— Даш, честно — лучше, чем я ожидала. Немного странно. Но не плохо.
— Ты не одна там?
— Сейчас нет. — Я посмотрела на кошку, которая пристроилась у батареи. Кошку завела три недели назад — просто увидела объявление, позвонила, забрала. Серая, спокойная, немного надменная. Я назвала её Варварой. — Варвара составляет компанию.
— Ты взяла кошку?
— Взяла.
— Мама. — В её голосе что-то смягчилось. — Ты никогда не хотела кошку.
— Папа был против. Аллергия, помнишь?
Пауза.
— Помню, — сказала она тихо.
Мы немного помолчали. Варвара потянулась, зевнула, закрыла глаза.
— Мам, я приеду в следующие выходные.
— Не надо, Даш. Ты работаешь, далеко ехать.
— Я приеду, — повторила она. Тоном, который не обсуждается. — Испечём что-нибудь.
— Шарлотку?
— Шарлотку.
Я улыбнулась. Первый раз за долгое время — по-настоящему, без усилий.
— Договорились, — сказала я.
***
Антон позвонил через два дня после Даши. Говорил коротко, отрывисто — злился, это было слышно.
— Мам. Ты скажи, что тебе нужно. Деньги, помощь по квартире, что угодно.
— Антош, я справляюсь.
— Мам.
— Антон. — Я постаралась, чтобы голос был спокойным. — Я шестьдесят лет живу. Из них двадцать восемь — с твоим отцом. Я справлялась с разным. Справлюсь и с этим.
Он помолчал.
— Я на него злюсь, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Ты не злишься?
— Устала злиться. Это прошло.
— Как ты так можешь?
Я подумала.
— Антош, злость — это энергия. Её надо куда-то тратить. Я трачу её на другое.
— На что?
— На себя. Давно не занималась собой. Время появилось.
Он снова помолчал. Потом сказал — тихо, совсем не по-мужски, по-мальчишески:
— Мам, ты молодец.
— Ты тоже, — сказала я. — Вот приедешь — убедишься, что всё в порядке.
— Приеду. На следующей неделе.
— Даша тоже едет.
— Вместе и приедем.
Я не сказала, что рада. Просто была рада — по-настоящему, без слов.
***
Тамара спрашивала потом, когда мы встретились подписывать бумаги:
— Лена, ты правда в порядке? Не для меня — для себя?
Я подписала последний лист. Посмотрела на своё имя, напечатанное в документе рядом с его именем — в последний раз.
— Том, знаешь, в чём странность? Я думала, что это будет конец чего-то большого. А оказалось — начало чего-то маленького. Своего.
Она смотрела на меня.
— Что именно?
— Пока не знаю. Кошка. Острый сыр по утрам. Может, поеду куда-нибудь летом — одна, впервые в жизни. — Я убрала ручку в сумку. — Мелочи. Но они мои.
За окном нотариальной конторы шёл март. Лужи, первые голые ветки, какая-то особенная, ещё не тёплая, но уже другая, весенняя серость. Я подумала, что давно не замечала, как выглядит март.
Оказывается, вот так.
Я застегнула пальто, попрощалась с Тамарой и вышла на улицу.
***
Соседка Римма Борисовна встретила меня у лифта на следующий день — как всегда, с авоськой и в халате под пальто. Ей семьдесят восемь, она знает всё про всех в нашем подъезде и никогда не делает вид, что не знает.
— Лена, — сказала она. — Вижу, Серёжи не стало.
Не вопрос — утверждение.
— Уехал, — сказала я.
— Насовсем?
— Насовсем.
Она помолчала. Поставила авоську на пол, потёрла руку о халат.
— Плохо?
— По-разному.
Она кивнула. Что-то в её кивке было такое — понимающее, без жалости, без лишних слов.
— У меня мой ушёл в восемьдесят третьем, — сказала она. — Я тогда думала — всё, конец. А потом ничего. Живёшь.
— Живёшь, — согласилась я.
— Кошку завела, слышу?
— Слышите?
— Мявкает иногда. Не громко. Я не в претензии. — Она подхватила авоську. — Ты заходи, если что. Я телевизор смотрю по вечерам — скучно одной. Составишь компанию.
Я не ожидала этого предложения. Мы за пятнадцать лет соседства никогда не ходили друг к другу в гости. Здоровались, иногда перекидывались словами у почтового ящика — и всё.
— Зайду, — сказала я. — Как-нибудь на неделе.
— Я в шесть обычно ужинаю. Приходи к семи.
Лифт открылся. Она вошла, я за ней. Мы молча ехали до четвёртого этажа, потом она вышла.
— Лена, — сказала она уже из коридора, — острый сыр любишь?
Я остановила дверь.
— Люблю. А что?
— Мне привезли из Армении. Много. Одной не съесть. Принесу кусочек.
Дверь закрылась.
Я ехала до шестого и думала, что мир устроен странно. Что иногда человек живёт рядом с тобой пятнадцать лет — через стену, буквально через стену — и ты его не видишь. А потом видишь.
***
Работа помогла. Это, наверное, цинично — говорить, что работа помогла пережить конец двадцативосьмилетнего брака. Но это правда.
Я руководитель планово-экономического отдела в строительной компании. Цифры, сметы, отчёты, совещания. Всё конкретное, всё поддаётся измерению. Если что-то не сходится — ищешь ошибку, находишь, исправляешь. Красиво и честно.
В марте у нас был квартальный отчёт, потом аудит. Я уходила в половину восьмого, возвращалась в восемь вечера, иногда позже. Варвара встречала меня у двери — не потому что скучала, как пишут про кошек в интернете, а потому что её миска была пуста и это необходимо исправить немедленно.
Мне нравилось это её деловое отношение к жизни.
Однажды я задержалась до девяти. Пришла домой — в квартире темно, тихо, только Варвара сидит на кухонном подоконнике и смотрит в окно. Я включила свет, накормила её, поставила чайник. Села за стол.
Раньше в такие вечера мне было одиноко — когда Сергей задерживался или уезжал в командировку. Пустая квартира, тишина, ощущение, что ждёшь чего-то, что никак не приходит.
Сейчас тишина была другой. Своей.
Я выпила чай, почитала немного, легла. Варвара устроилась у меня в ногах — это стало её местом, она сама выбрала, без всяких переговоров.
Я думала перед сном: вот странно. Я не скучаю. Ни по нему, ни по тому, что было. Наверное, это значит, что его не было уже давно — раньше, чем он ушёл.
И заснула.
***
Даша приехала в субботу — с сумкой, в которой было яблоки, корица и бутылка вина.
— Мам, — сказала она с порога, — ты похудела.
— Немного.
— На сколько?
— Даш.
— Три килограмма? Пять?
— Четыре. Нервное.
— Понятно. — Она сняла пальто, огляделась. — Квартира другая.
— Я переставила мебель в гостиной.
— Я вижу. — Она прошла в комнату, посмотрела. — Лучше стало. Светлее.
— Мне тоже кажется.
Варвара вышла из кухни, остановилась посреди коридора, посмотрела на Дашу. Даша посмотрела на Варвару.
— Она кусается?
— Нет. Она высокомерная, но мирная.
— Понятно. — Даша присела, протянула руку. Варвара подошла, понюхала пальцы, позволила себя погладить — один раз, как бы из вежливости. Потом ушла обратно на кухню.
— Серьёзная, — сказала Даша.
— Вся в меня.
Даша засмеялась. Тихо, но по-настоящему.
Мы пекли шарлотку — я чистила яблоки, Даша взбивала тесто. Она рассказывала про работу, про своего Игоря, про то, что они думают о поездке в Грузию летом. Я слушала, иногда отвечала, иногда просто стояла рядом и чувствовала, как в кухне тепло — от духовки, от разговора, от того, что она здесь.
— Мам, — сказала Даша, когда шарлотка уже была в духовке, — можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты знала? Раньше? Не конкретно — но... чувствовала что-то?
Я вытерла руки.
— Знала, что что-то не так. Не знала что именно.
— И не хотела знать?
Честный вопрос. Заслуживает честного ответа.
— Наверное, нет. — Я села к столу. — Дети маленькие, работа, жизнь. Проще не видеть. Это трусость, я понимаю.
— Это не трусость, — сказала Даша. Жёстко, как она умеет — без сентиментальности. — Это выживание. Ты тащила семью. Просто не было сил ещё и разбираться.
— Может.
— Не может. Так и было.
Она налила нам вина — немного, по половине бокала. Села напротив.
— Мам. Ты не виновата в том, что он сделал.
— Я знаю.
— Ты уверена?
— Даш.
— Потому что я знаю тебя. Ты сейчас внутри себя ищешь — где ошиблась, что не так сделала, где не уследила.
Я посмотрела на неё. Тридцать четыре года, моя дочь. Когда она стала такой — умной, острой, точной?
— Ищу, — призналась я. — Нахожу что-то иногда. Но потом думаю: даже если я не так что-то делала — это не оправдание. Можно было поговорить. Уйти. Не лгать десять лет.
— Именно, — сказала Даша. — Именно.
Мы помолчали. Из духовки шёл запах — яблоки, корица, тёплое тесто. Варвара пришла, понюхала воздух с таким видом, будто оценивала и пока воздерживалась от вердикта.
— Мам, — сказала Даша, — ты что-нибудь планируешь? На лето, на осень? Для себя?
— Думаю о поездке. Одна, куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю ещё. Может, на море. Я давно не была на море просто так — без маршрутов, без экскурсий, без «надо успеть».
— Это хорошая идея.
— Ты думаешь?
— Отличная идея, — сказала она. — Езжай.
Шарлотка поднялась ровно, без трещин. Я достала её в половине пятого, поставила остывать. Мы сели у окна с бокалами и смотрели, как на улице наливается вечер — медленно, по-мартовски, сначала сереет, потом темнеет, потом загораются фонари.
— Игорь хороший человек, — сказала я.
— Хороший, — согласилась Даша.
— Береги его.
— Стараюсь.
— И он тебя пусть бережёт. — Я помолчала. — Даш, это важно — не терпеть. Если что-то не так — говорить сразу. Не копить.
— Мам, — сказала она тихо.
— Я не учу тебя жить. Я просто... — Я не нашла слова сразу. — Я хочу, чтобы ты не теряла столько времени, сколько потеряла я. Вот и всё.
Она накрыла мою руку своей. Ничего не сказала. И правильно — здесь не нужно было ничего говорить.
***
Антон приехал на неделе — неожиданно, не предупредив. Позвонил в дверь в среду вечером, я открыла — он стоял с пакетом продуктов и смотрел на меня с таким видом, как будто собирался сказать что-то серьёзное и сейчас не может вспомнить что.
— Антош. Ты предупреждать не умеешь?
— Умею. Просто не хотел, чтоб ты готовилась.
— К чему готовилась?
— К тому, что будешь делать вид, что всё хорошо.
Я посторонилась, пропустила его. Он зашёл, поставил пакет на кухне, достал — гречка, тушёнка, хлеб, сметана, зачем-то шоколад.
— Антон, у меня есть еда.
— Теперь больше.
— Я не голодаю.
— Я вижу. — Он оглядел меня придирчиво. — Похудела.
— Все это говорят.
— Значит, так и есть. — Он сел, положил руки на стол. Большие руки, рабочие, в него — он строитель, прораб, работает на объектах. — Мам, я с папой поговорил.
— Знаю.
— Ты знаешь, что я ему сказал?
— Приблизительно догадываюсь.
— Я сказал ему, что он... — Он запнулся. Помолчал. — Сказал, что не понимаю. Как можно так.
— Антош.
— Нет, мам. Я понимаю, что ты ему уже простила или там на другое переключилась. Но я — нет. Я пока нет.
— Это твоё право, — сказала я.
— Ты не будешь меня убеждать?
— Нет. — Я поставила чайник. — Злость — это нормально. Это пройдёт, когда пройдёт. Я не могу за тебя решать, когда.
Он смотрел на меня.
— Мам, ты странная.
— Ты уже второй раз мне это говоришь в разных формулировках.
— Потому что так и есть. Большинство людей на твоём месте...
— Антон. — Я обернулась к нему. — Я не большинство людей. Я — я. И я решила, что лучше мне потратить силы на что-нибудь полезное, чем на злость на человека, которого уже нет рядом.
Он помолчал.
— Ты действительно так думаешь? Или убеждаешь себя?
Хороший вопрос. Серьёзный.
— Иногда — второе, — призналась я. — Есть ночи, когда всё равно думаю: как он мог. Десять лет. Я рядом, а он... — Я остановилась. — Но это проходит к утру. Это как... как зубная боль. Накатывает, потом отпускает.
Антон встал, подошёл, обнял меня. Неловко немного — он всегда так, большой, угловатый в нежности. Но крепко.
— Ты молодец, мам, — сказал он в макушку мне. — Правда.
— Ты тоже, — сказала я. — Молодец, что приехал.
Мы пили чай долго. Он рассказывал про объект — сложный, с задержкой поставок, с капризным заказчиком. Я слушала, задавала вопросы — настоящие, не для виду. Строительство мне всегда было интересно: что-то создаётся с нуля, растёт, потом стоит годами. Мне нравится эта логика.
В десятом часу он засобирался. Я дала ему с собой шарлотку — остаток дашиной, завёрнутый в фольгу.
— Ешь нормально, — сказала я.
— Ем.
— Антон.
— Ем, мам. Честно.
— И не злись долго на папу. Он тоже человек. Запутался.
Он надел куртку. Посмотрел на меня.
— Ты его любила?
Неожиданный вопрос. Я подумала — честно, без спешки.
— Любила. Долго. Потом что-то изменилось — не знаю когда. Может, я перестала первая. Может, он. Наверное, мы оба.
— Но ты не знала про ту женщину.
— Нет. Не знала.
— И это нечестно.
— Нечестно, — согласилась я. — Но злиться на нечестность — это значит требовать, чтобы мир был справедливым. А он не всегда справедливый, Антош. Просто такой, какой есть.
Он ушёл. Я постояла у закрытой двери — секунду, не больше. Потом пошла выключать свет на кухне.
Варвара смотрела на меня с подоконника.
— Что смотришь? — сказала я ей.
Она моргнула.
— Молчишь. Правильно. Лучшие люди — те, кто умеет молчать.
***
В апреле я записалась на скандинавскую ходьбу. Не потому что давно хотела — просто увидела объявление в лифте, подумала: почему нет. Группа собиралась по утрам в парке, в восемь, три раза в неделю.
Я пришла первый раз и почувствовала себя странно — незнакомые люди, палки, которые надо держать правильно, инструктор Лариса с громким голосом и энергией человека, который встаёт в шесть утра и этим доволен. Но потом мы пошли — по аллее, под деревьями, которые уже начинали зеленеть, — и странность куда-то ушла.
Рядом шла женщина примерно моего возраста — высокая, в синей куртке. Мы шли молча первые минут десять, потом она сказала:
— Первый раз?
— Первый. Вы тоже?
— Третий. Уже привыкла к палкам, раньше казалось глупостью.
— А сейчас?
— Сейчас нравится. Думать удобно.
— Думать?
— Идёшь и думаешь. Никто не мешает, — она пожала плечами, — хорошо.
Мы шли дальше. Птицы, утренний воздух, ещё прохладный, но уже весенний — другой запах, другой свет. Я думала ни о чём конкретном: просто шла, смотрела на ветки, на дорожку, на других людей в группе. Старичок в зелёной шапке, очень сосредоточенный. Две женщины, которые шли вместе и тихо переговаривались. Молодой парень — наверное, пришёл с бабушкой.
На обратном пути инструктор Лариса сказала, что на следующей неделе пойдём длинным маршрутом, до реки.
Я сказала, что приду.
И пришла.
***
Тамара позвонила в конце апреля.
— Лена, как ты?
— Хорошо. Слушай, ты шарлотку любишь?
— При чём тут шарлотка?
— Я испекла. Много. Приходи.
— Ты меня зовёшь в гости?
— Да. Странно?
— Немного неожиданно. — Она помолчала. — Приду. Когда?
— В воскресенье?
— В воскресенье.
Она пришла с бутылкой хорошего вина и с таким видом, что готовилась к разговору — серьёзному, про раздел имущества или про внутренние переживания. Я поставила чай, нарезала шарлотку, достала из холодильника сыр — тот самый, армянский, от Риммы Борисовны.
— Ты как будто другая, — сказала Тамара.
— Другая?
— Спокойнее. Легче, что ли.
— Может. — Я налила чай. — Том, можно я скажу тебе что-то странное?
— Говори.
— Я думаю иногда: хорошо, что это случилось.
Она посмотрела на меня поверх чашки.
— Объясни.
— Я бы так и прожила. Ещё десять лет, двадцать. Рядом, но не вместе. Не плохо — просто никак. А сейчас — кошка, ходьба по утрам, Римма Борисовна, которая приходит иногда и смотрит со мной новости. Мелочи. Но они мои, понимаешь? Первый раз за долгое время — мои.
Тамара молчала.
— Том?
— Я думаю, — сказала она. — О том, что мне немного завидно.
— Тебе?
— У меня всё есть. Муж хороший, дети выросли нормально, работа. — Она поставила чашку. — Но я не помню, когда в последний раз думала, что что-то — моё. Вот именно моё, а не общее.
Мы помолчали.
— Езжай куда-нибудь, — сказала я. — Одна. Хоть на три дня.
— Саша не поймёт.
— Объясни.
— Он решит, что я от него устала.
— Может, объясни так, чтобы понял?
Она смотрела на меня.
— Ты меня учишь жить, Лена?
— Нет. Просто предлагаю попробовать то, что сама ещё не пробовала, но собираюсь. — Я улыбнулась. — Составь мне компанию. Поедем куда-нибудь летом. Ты, я, море, никаких планов.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
Она покрутила бокал в руках. Посмотрела в окно. Апрельское небо, светло-серое, уже почти голубое.
— Поедем, — сказала она. — Почему нет.
***
Вечером я сидела у окна — Варвара рядом, на спинке кресла. За окном горели фонари, и кто-то внизу выгуливал собаку, и в соседнем доме светились окна — каждое своим светом, своей жизнью.
Я думала: вот мне шестьдесят лет. Двадцать восемь из них — с одним человеком, и этих двадцати восьми лет больше нет, они были и стали прошлым. Это большая часть жизни, и она прошла так, как прошла.
Можно об этом горевать. Наверное, правильно было бы горевать дольше и сильнее.
Но я смотрела на фонари и думала о другом: что лето ещё не наступило. Что есть море, которое я не видела несколько лет. Что Варвара тяжёлая и тёплая, и это хорошо. Что в пятницу мы с группой идём длинным маршрутом до реки, и я надену удобные кроссовки, и будет утро, и будет птицы.
Всё это — впереди.
Я выключила свет и легла спать.