Час назад Дмитрий вошел в гостиную, даже не сняв пальто и не поздоровавшись с детьми. Прошел к журнальному столику, смахнул с него пульт от телевизора и бросил на освободившееся место связку ключей с брелоком в виде серебристого мерседеса.
— Что это значит? — спросила Екатерина, поднимаясь с дивана.
— Это значит, что я подаю на развод... Ты ведь понимаешь, так будет лучше для всех, — произнес он, поправляя манжеты рубашки. — Не нужно сцен, не нужно истерик. У тебя полтора часа.
— Полтора часа на что? — спросила она, еще не веря, что это происходит на самом деле.
— Собрать вещи, детей и уехать. Внизу вас ждет машина.
Екатерина смотрела на него и не узнавала человека, с которым прожила двенадцать лет. Она не плакала и не кричала. Собрала два чемодана — одежду, документы, немного игрушек для восьмилетнего Сережи и пятилетней Алисы. Дети стояли в прихожей, и молча смотрели, как отец сидит, развалившись в кресле, даже не удостоив их взглядом.
— Папа, мы куда едем? — тихо спросил Сережа.
— К бабушке, — ответил Дмитрий, не оборачиваясь.
— Но бабушка же умерла, — сказал мальчик.
Дмитрий не ответил. Водитель отвез их на вокзал, и через четыре часа электричка высадила Екатерину с детьми и двумя чемоданами на полустанке Заречье, откуда до бабушкиного дома нужно было идти пешком пять километров.
***
Старый дом встретил их запахом сырости и пыли. Стены промерзли насквозь, окна затянула паутина, а углы почернели от старой протечки.
— Мам, здесь страшно, — прошептала Алиса, вцепившись в ее куртку.
— Здесь просто давно никто не жил, — Екатерина погладила дочь по голове. — Мы все приведем в порядок.
Она нашла в сарае ржавый топор, наколола щепок, потратила час, чтобы растопить печь. Дым повалил в комнату, дети закашлялись, Алиса заплакала.
— Мам, мы задохнемся! — крикнул Сережа, хватая сестру за руку.
— Не задохнетесь. Отойдите к двери.
Она распахнула заслонку, подождала, пока тяга наладится, и когда огонь наконец занялся ровно, просто села на пол у топки и обхватила колени руками, глядя, как пламя лижет чугунную заслонку. У нее оставалось три тысячи рублей, ни работы, ни связей, ни надежды.
***
Первые две недели превратились в борьбу за то, чтобы не замерзнуть и не остаться голодными. Она научилась носить воду из колодца на коромысле — руки тряслись, вода расплескивалась, промочив ноги до костей, но она возвращалась снова и снова. Научилась растапливать печь с первой спички, чистить дымоход. Даже поставила заплатки на прохудившуюся крышу. Мозоли на ладонях лопались и кровоточили, она заматывала их тряпками и продолжала работать.
На четвертый день к калитке подошла соседка, сухонькая старушка в пуховом платке.
— Здравствуй, милая, — сказала она, разглядывая Екатерину. — Ты, никак, Машина внучка?
— Да, бабушка Мария — моя бабушка, — ответила Екатерина, вытирая руки о фартук.
— А я Клавдия, соседка ваша. Гляжу, дымок пошел, думаю, кто ж там поселился?
Клавдия покачала головой, помолчала, потом достала из-за пазухи трехлитровую банку молока и протянула Екатерине.
— На, детям дай. Ишь, бледные какие. А ты не стесняйся, коли что, заходи. У нас тут не Москва, люди друг дружке помогают.
— Спасибо, — Екатерина взяла банку, чувствуя, как горло сдавливает спазма. — Я отработаю, я умею.
— Отработаешь, — усмехнулась Клавдия. — Ты лучше вот что скажи: дрова у тебя есть?
— Почти нет.
— Тогда иди к леснику, к Андрею. Он в сторожке у леса живет. Скажи, что от меня. Он дровами торгует, да и помощник ему нужен. Платит нормально.
Лесник встретил ее неласково. Высокий мужчина с усталым лицом и большими руками вышел на крыльцо, окинул ее взглядом и покачал головой.
— Клавдия прислала? — спросил он, скрестив руки на груди.
— Да. Мне нужны дрова и работа.
— Ты посмотри на себя, — он усмехнулся. — Какая из тебя работница? Ты топор в руках держала когда-нибудь?
— Дайте один день, — сказала Екатерина, глядя ему прямо в глаза.
— Что, прости?
— Один день. Не справлюсь — уйду.
Андрей помолчал, разглядывая ее, потом махнул рукой в сторону поленницы.
— Вон там дрова колотые. Переложи в сарай, чтобы ровными штабелями стояли. Вечером посмотрю.
Через шесть часов, когда она, сбивая ладони в кровь, перетаскала и сложила больше дров, чем его постоянный помощник за два дня, Андрей подошел к сараю, оглядел аккуратные штабеля и присвистнул.
— Ты кто такая? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.
— Екатерина.
— Ну, Екатерина, — он покачал головой, — оставайся. Будешь три раза в неделю приходить. Деньгами плачу, если надо — продуктами. Дрова отдельно.
Она кивнула, развернулась и пошла к выходу, но он окликнул ее:
— Погоди. Руки-то покажи.
Она протянула ладони — в кровоточащих мозолях, с грязью, въевшейся в трещины.
— Эх, — сказал он, достал из кармана куртки баночку с мазью и бросил ей. — На ночь намажешь. И бинты возьми в сторожке, в ящике стола лежат.
Сначала они работали молча, потом начали перебрасываться короткими фразами. Андрей оказался неразговорчивым, но спокойным и справедливым. Он не задавал вопросов о прошлом, за что Екатерина была благодарна, и относился к ней как к равной — не жалел, но и не унижал снисхождением.
— Ты чего так звереешь? — спросил он однажды, когда она с такой силой вогнала топор в чурбак, что полено раскололось пополам с громким треском.
— Злюсь, — ответила она, не останавливаясь.
— На кого?
— На себя. Что позволила себя так унизить. Что не видела. Что поверила.
Андрей молча подошел, взял следующий чурбак, поставил его на плаху и отошел.
— Не надо на себя злиться, — сказал он тихо. — Он предал — это его вина. А ты сейчас здесь, детей вытягиваешь, дом держишь. Это не унижение, это сила.
Екатерина замерла с топором в руках, посмотрела на него, но ничего не ответила. Просто опустила топор и взялась за следующий чурбак.
Дети привыкали медленно. Сережа, городской мальчик, требовал вернуться в Москву.
— Я не хочу здесь жить! — кричал он. — Здесь нет ничего! Ни интернета, ни друзей, ни нормальной еды!
— Сережа, прекрати, — устало сказала Екатерина.
— Ты нас сюда притащила! Ты виновата!
— Я? — она повернулась к сыну, и в голосе ее прозвучала такая жесткость, что мальчик отступил на шаг. — Это я виновата? Это отец выгнал нас, Сережа. Выгнал, как ненужные вещи. Я не хотела здесь оказаться. Но мы здесь, и это наш дом теперь. И если ты хочешь ныть — ной. Но мне нужно, чтобы ты помогал, потому что я одна не справлюсь.
Сережа отвернулся, сжал кулаки, и Екатерина уже думала, что сейчас он снова взорвется, но он молча поднял молоток, взял гвоздь и продолжил забивать доску, которую они ставили на покосившийся забор.
Андрей заметил мальчика через неделю, когда приехал проверить, как идут дела. Сережа сидел на крыльце, пытаясь починить сломанный стул.
— Стул-то зачем чинишь? — спросил Андрей, садясь рядом.
— Мама сказала, надо, — буркнул Сережа, не поднимая головы.
— А ты так гвоздь держать будешь — пальцы отобьешь.
Сережа посмотрел на свои руки, потом на Андрея. Тот молча взял из рук мальчика молоток, показал, как правильно держать гвоздь, как бить, чтобы не соскочило, и вернул инструмент.
— Попробуй теперь.
Сережа попробовал. Гвоздь вошел ровно, без перекоса.
— Получилось, — удивился он.
— Получится, если знать как, — Андрей хлопнул его по плечу. — Хочешь, завтра приеду — покажу, как кормушку для птиц смастерить? У тебя во дворе синицы крутятся, их кормить надо.
— Хочу, — Сережа поднял глаза, и в них впервые за долгое время появился живой интерес.
Андрей сдержал слово. Приезжал на следующий день с ящиком инструментов и досками, и они с Сережей провели весь вечер во дворе, строгая и сколачивая кормушку. Екатерина смотрела на них из окна, и сердце ее сжималось от смешанного чувства горечи и надежды.
В один из вечеров, когда Екатерина сидела на крыльце, перебирая старые бабушкины вещи, она нашла в сундуке вязальные спицы и целый мешок шерстяных ниток. Бабушка когда-то славилась на всю округу своим умением вязать, и она вспомнила, как в детстве сидела рядом, пытаясь повторить за ней узоры.
— Ты чего это задумала? — спросила Клавдия, зашедшая на чай.
— Не знаю, — Екатерина крутила в руках спицы. — Бабушка меня учила. Может, попробую.
— Попробуй, — кивнула Клавдия. — В райцентре ярмарка через месяц. Если получится — отвезешь, продашь. У нас тут бабы вяжут, но грубо все, по старинке. А ты, глядишь, что-то новое придумаешь.
Екатерина взяла спицы и начала вязать. Сначала просто шарф, потом свитер для Алисы, потом для Сережи. Пальцы быстро вспомнили то, чему учила бабушка, и вскоре она уже не могла остановиться — вязала вечерами у печки, пока дети спали, и находила в этом странное успокоение.
Андрей привез ее на ярмарку в райцентре, и она выставила свои вещи на продажу. Свитера, шапки, варежки — все это выглядело грубовато, но было сделано добротно и тепло, и местные жители быстро раскупили их.
— Это вы сами связали? — спросила женщина, рассматривая свитер с необычным узором.
— Да, — ответила Екатерина.
— А сможете такой же, но поменьше, на мою внучку? И еще шапку к нему, чтобы в комплекте.
— Смогу.
Женщина оставила заказ и предоплату. Екатерина смотрела на деньги в своей руке и не могла поверить, что это происходит с ней.
— Ну что, мастерица? — Андрей подошел сзади, заглядывая через плечо. — Похоже, у тебя дело пошло.
— Похоже, — она повернулась к нему, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
Вернувшись домой, она зарегистрировалась как самозанятая, купила на первую выручку качественную пряжу в интернет-магазине, и работа закрутилась так, что свободного времени почти не оставалось. Андрей помог ей настроить интернет, установив на крыше высокую антенну.
— Зачем тебе это? — спросил он, когда она попросила его помочь.
— Хочу заказы из города принимать. Фотографии выкладывать, — она показала ему страничку, которую только что создала в социальной сети. — Назвала «Тепло из Заречья».
Андрей посмотрел на экран, потом на нее.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
Он молча забрался на крышу, установил антенну, настроил сигнал, и через час интернет заработал. Когда он слез вниз, отряхивая руки, спросил:
— А ты не боишься? Вдруг не получится?
— Боюсь, — честно ответила она. — Но я уже боялась, когда сюда приехала. И ничего, не умерла.
— Это точно, — усмехнулся он. — Не умерла.
Через полгода заказов стало так много, что Екатерина поняла: это не подработка, это ее дело. Она наняла двух местных женщин помогать с вязанием простых вещей, а сама сосредоточилась на сложных, авторских изделиях. Андрей привозил ей пряжу из города, забирал готовые заказы, отвозил на почту.
Постепенно он стал появляться в ее жизни не только как помощник — сначала заезжал на чай, потом оставался ужинать, потом помогал детям с уроками, пока она работала.
Однажды вечером, когда они сидели на крыльце после того, как управились с дровами, Андрей спросил:
— Зачем ты осталась? Многие на твоем месте давно бы сдались.
— А куда мне было идти? — она пожала плечами. — Я просто не знала, что делать. А потом… потом поняла, что здесь я не выживаю. Я живу. По-настоящему.
Он ничего не сказал, только накрыл ее руку своей ладонью — мозолистой, шершавой, но такой теплой. Она не отдернула руку. Так они и сидели в тишине, глядя, как закат разливает оранжевый свет над лесом.
На второй год ее жизни в Заречье пришло сообщение от Дмитрия. Екатерина прочитала его, когда сидела в избе за столом, разбирая заказы. Длинный текст, полный сожалений и обещаний: бизнес развалился, любовница ушла, он остался один в съемной квартире.
«Катя, я понял, какую ошибку совершил. Я был идиотом. Прости меня. Давай начнем сначала? Я готов все исправить, я обеспечу вас, только вернись».
Она перечитала сообщение два раза, потом посмотрела на свои руки — с загрубевшей кожей, с въевшейся в ладони краской от пряжи, с тонкими шрамами от порезов и ожогов. Эти руки вытащили ее из пропасти, строили бизнес, растили детей.
Она не ответила. Нажала на номер Дмитрия, выбрала блокировку и убрала телефон в ящик стола.
Через неделю, когда она вернулась от Клавдии с бидоном молока, у калитки стояла черная иномарка с московскими номерами. Дмитрий вышел из машины, и Екатерина с трудом узнала его — похудевший, с серым лицом, в дорогом пальто, которое висело на нем мешком.
— Катя, — начал он, делая шаг к ней.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, не двигаясь с места.
— Я приехал поговорить. Ты не отвечала на сообщения.
— Я их не получила.
— Врешь, — он поморщился. — Катя, давай нормально поговорим. Я хочу вернуть семью. Я соскучился по детям. И по тебе.
— Ты по ним не скучал два года.
— Я был дураком. Я признаю. Но сейчас все изменилось.
— Что изменилось? — она смотрела на него холодно и спокойно. — У тебя нет бизнеса, ушла любовница, и ты вспомнил, что у тебя есть дети?
— Катя, не надо…
— Что не надо? Правду говорить?
Она открыла калитку, прошла во двор и только там обернулась.
— Если хочешь видеть детей — приезжай по субботам. Предварительно позвонишь, договоришься, я скажу, когда можно. Но сначала они должны сами захотеть тебя видеть.
— А ты? — он шагнул к калитке. — Ты вернешься?
— Нет.
— Катя, ты не понимаешь, что теряешь. В деревне у тебя нет будущего. В Москве ты могла бы снова жить в нормальных условиях. Я все устрою.
— У меня уже есть будущее, — она показала рукой на дом, где горел свет, где дети делали уроки за новым столом, который сколотил Андрей. — И нормальные условия у меня тоже есть.
— Это? — он оглядел покосившийся забор, старый дом и криво усмехнулся. — Ты называешь это нормальными условиями?
— Называю.
Она развернулась и пошла к крыльцу, не оборачиваясь. Дмитрий что-то крикнул ей вслед, но она не разобрала слов — просто поднялась на крыльцо, вошла в дом и закрыла за собой дверь.
Через полчаса машина уехала. Екатерина смотрела в окно, как черная иномарка исчезает за поворотом, и чувствовала только облегчение. Андрей приехал вечером, привез свежей рыбы и новости из райцентра.
Через полчаса машина уехала. Екатерина смотрела в окно, как черная иномарка исчезает за поворотом, и чувствовала только облегчение. Андрей приехал вечером, привез свежей рыбы и новости из райцентра.
В то вечер ужинали они молча. Но тишина эта была не тягостной, а той, какая бывает между людьми, которым не нужно заполнять паузы пустыми словами. Сережа и Алиса возились в своей комнате — старший что-то строгал ножом, младшая пересказывала ему сюжет какой-то сказки, путая детали и громко смеясь собственным ошибкам.
После ужина вышли на крыльцо. Закат снова заливал лес оранжевым светом, но тучи уже начинали затягивать горизонт, и в воздухе пахло летом и близкой грозой.
— Слушай, Кать, — сказал Андрей, не глядя на нее. — Я тут подумал. Ты дом почти привела в порядок, дети сыты, работа у тебя есть. Может, я тебе больше и не нужен?
Она повернулась к нему.
— Это ты сейчас о чем?
— О том, что ты теперь сама справляешься. А я так, по привычке каждый день приезжаю.
— Тебе что, надоело приезжать?
— Нет, — он наконец посмотрел на нее. — Не надоело. Но я не хочу, чтобы ты терпела меня из благодарности.
— Из благодарности? — Екатерина усмехнулась. — Ты думаешь, я с тобой чай пью, потому что ты мне дрова колол два года назад?
— А почему?
Она не ответила. Вместо этого взяла его руку — шершавую, с черными полосками грязи под ногтями, с застарелыми мозолями на ладони — и прижала к своей щеке.
Андрей замер, потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, провел большим пальцем по ее скуле. Екатерина закрыла глаза и почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от того, что внутри наконец-то отпустило что-то, что сжималось все эти два года.