В начале XIX века, когда Европа заново открывала для себя Россию, в Лондоне вышел роскошный альбом «Костюмы Российской империи». На гравюрах, выполненных по рисункам путешественников, были запечатлены крестьяне Тамбовской губернии, казаки с Дона, торговцы из Казани, самоеды с севера. Для европейского зрителя это была экзотика, этнографическая диковина. Для России это стало зеркалом, в котором она впервые увидела себя в национальном платье.
В том же столетии выяснилось, что никакого единого «русского костюма» не существует. Архангельские крестьянки носили совсем не то, что воронежские; головные уборы тверских губерний не походили на рязанские; а сарафан, который сегодня кажется главной русской одеждой, вовсе не был всеобщим достоянием. И вот тут началась работа, которая продолжается до сих пор: из пестрой, региональной, крестьянской одежды нужно было сшить наряд для целой нации.
Проблема видимости русскости возникла гораздо раньше, в начале XVIII века. Петровские реформы, обрезавшие бороды и переодевшие дворянство в европейское платье, создали разрыв: образованные сословия внешне стали похожи на немцев, французов или англичан, а «русскость» осталась где-то внизу — у крестьян, у купцов-старообрядцев, у тех, кто не попал в столицы. Екатерина II, хорошо понимавшая язык репрезентации, пыталась этот разрыв зашить. Она придумала собственный вариант «русского платья» — смесь европейского покроя с элементами национального костюма, — и сама в нем демонстративно появлялась при дворе. Но настоящая мода на русское пришла позже, волнами, которые историки моды прослеживают с середины XIX века.
Первая волна поднялась во время Крымской войны: патриотический подъем заставил «истинных патриотов» облачаться в «баснословные этнографические кафтаны, сарафаны и кокошники». Модные журналы тех лет пестрели рекламой детских «кучерских кафтанчиков», «ополченских» костюмов и даже «боярских» нарядов для повседневной носки — странной смеси исторической фантазии и коммерческого расчета .
Вторая волна, более мощная, пришлась на 1860-е годы. Отмена крепостного права сделала «народную тему» актуальной как никогда. Польское восстание 1863 года добавило в патриотический коктейль остроты: в знак солидарности с восставшими польские дамы облачились в траур, а русские патриотки — в платья с элементами народного костюма. В 1867 году в Москве открылась Этнографическая выставка, приуроченная к Славянскому съезду.
Костюмы великорусов, малорусов, белорусов, а также сербов, чехов и черногорцев были выставлены напоказ, сфотографированы, описаны. Это был момент, когда «народная одежда» окончательно превратилась в «национальный костюм» — то есть в знак, который можно было носить, демонстрировать и продавать.
Кульминацией этого процесса стал знаменитый костюмированный бал в Зимнем дворце в феврале 1903 года. Николай II, считавший себя славянофилом, приказал всем приглашенным явиться в русских костюмах XVII века. Император надел платье царя Алексея Михайловича, императрица — наряд царицы Марии Ильиничны. Придворные заказывали себе сарафаны, кафтаны, шубы, кокошники, шитые жемчугом и золотом, по эскизам художников, которые сверялись с музейными образцами, но не стеснялись добавлять роскоши и театральности. Получилось «сказочное зрелище», как писали газеты, — четыреста человек в старинных одеждах танцевали русский танец, и современникам казалось, что они прикоснулись к подлинной, допетровской Руси.
Но подлинности там было не больше, чем в оперных декорациях. Русский костюм, который носили на балу 1903 года, — это результат долгой работы художников, историков и портных. Его шили из дорогих фабричных тканей, расшивали золотом и жемчугом, компоновали по законам сцены, а не по традиции. Даже кокошник, который сегодня воспринимается как символ русской красоты, был изобретен в том числе и в этих салонах. Его шили из парчи и бархата, украшали вставками из кружев и драгоценных камней, делали его таким, каким он не был в крестьянской избе, — пышным, эффектным, фотогеничным. И это оказалось настолько убедительным, что после бала в стране началось настоящее поветрие. Муромские купеческие дочки, курские мещанки, провинциальные дворянки заказывали себе «русские костюмы» — не те, что носили их бабушки, а те, что увидели в журналах, на фотографиях, на открытках.
Интересно, что этот изобретенный «русский стиль» быстро стал экспортным товаром. Иностранные ателье и магазины охотно использовали кокошник и сарафан в рекламе, потому что это был узнаваемый, удобный и продаваемый образ. В самом начале века, когда Россия активно участвовала в международных выставках, вопрос о том, как именно должна выглядеть «русская самобытность», вызывал ожесточенные споры. Одни настаивали на этнографической точности, другие — на эстетике, третьи — на политическом эффекте. В итоге победили те, кто понимал: для выставки нужен не крестьянский архаизм, а эффектный, яркий, запоминающийся образ.
К 1910-м годам фотографии в русском костюме стали обычной частью городской жизни. Муромские купчихи снимались в кокошниках и жемчужных поднизях, усаживаясь в креслах с веерами в руках. Провинциальные барышни надевали сарафаны для «русских» карточных вечеров. Даже внуки графа Уварова, того самого, который придумал триаду «Православие, Самодержавие, Народность», позировали в косоворотках. Это была мода, но мода особого рода — она превращала одежду в политическое высказывание, в знак принадлежности, в способ сказать: «я — русский».
Сегодня, когда мы видим кокошник в официальной рекламе или на торжественных мероприятиях, мы имеем дело с наследием той самой работы, которая развернулась в XIX веке. Изобретенный тогда образ оказался на удивление живучим. Он пережил революцию, эмиграцию, советскую эпоху и вернулся в новую Россию. В этом смысле русский национальный костюм — не археологическая редкость и не традиция, бережно хранимая веками. Это конструкция, собранная из крестьянских сарафанов, придворных фантазий, этнографических альбомов и патриотических журналов. И она оказалась настолько прочной, что до сих пор держит форму, которую ей придали полтора века назад.