Всем привет, друзья!
Война с каждым годом уходит всё дальше, превращаясь для кого‑то из молодых в череду героических эпизодов, где опасность кажется почти увлекательной. Облик фашизма стирается, становится размытым в сознании части юного поколения; порой находится неразумный наследник, готовый мазнуть свастикой на заборе.
Мера пережитого, а не прожитых лет определила у Брилинского то особое отношение к жизни, когда человек довольствуется малым, не ведает зависти и способен отступиться от благ, почестей, выгоды, если дорога к ним пролегает в обход совести и чести.
Леонид Владимирович Брилинский в учительской среде области был фигурой заметной. Заслуженный учитель РСФСР, руководитель тотемской первой школы, член партии. На любом собрании, конференции, педагогическом совете его слово имело вес.
Из школы он ушёл, когда ему исполнилось пятьдесят пять.
За тридцать два года педагогического труда он так и не обзавёлся квартирой в районном центре. Оставался в Черникове — старой деревне с глубоким оврагом. Стороннему взгляду могло показаться, что он здесь родился, здесь и остался навсегда.
А жизнь ему выпала долгая, полная странствий и страшная по меркам человеческим.
Сначала была обычная армейская служба в частях Красной Армии, где он занимался обслуживанием самолётов. Войну он увидел на третьи сутки. В небе были машины со свастикой. Раздавался гул моторов…
Аэродром в Борисполе лежал в руинах. Авиабомбы, уцелевшие на складах, требовалось срочно отправить в тыл. Погрузку в железнодорожные вагоны вели ночью. С составом отправились шестеро бойцов спецохраны, старшим назначили Леонида. Дорога шла окольными путями, держались скрытно.
В пути случалось всякое, хватало несуразиц, но груз добрался до станции Леонидовка без потерь. На обратном пути Брилинский снова и снова перечитывал письмо. Оно пришло за день до войны от Зоеньки Лихачевой, подруги из Чернякова. Она писала, что заждалась его, надеется на скорую встречу.
Штаб в Борисполе, куда Леониду надлежало явиться, снялся внезапно и убыл в неизвестном направлении. Брилинский шёл по улицам, полным дыма, и думал только об одном: куда теперь?
День выдался пасмурный, небо было низким, тяжёлым. Но на западе горела малиновая заря — не от солнца, а от приближающегося фронта.
В ту осень сорок первого Леонид оказался среди стихийно сбившихся групп, лишённых оружия, боеприпасов, продовольствия, связи и командиров. Так он прошёл сотни километров по украинской степи, пытаясь вырваться из окружения.
В конце концов он попал под начало политрука Шаповалова. Они шли третьи сутки без сна и еды. Дорога вывела к болоту, где вода достала до шеи. И тут их настигла «рама» — воздушный разведчик с пулемётом, стрелявший наверняка.
Из всего отряда до сухого места добрались тринадцать бойцов — вдвое меньше, чем было. Оружия почти не осталось: два пистолета ТТ, сапёрные лопаты, штыки да граната, которую Брилинский приберёг на крайний случай, если придётся сдаваться. Гранату применили в ту же ночь: отряд наткнулся на скрытый дозор у полтавской станции Яготин. Стрельба и взрыв подняли шум, услышанный на станции. Бойцы попытались уйти, но в темноте снова вышли к болоту, где их всех и захватили. Прикладами и собаками выгнали на просёлок, погнали.
То было местечко Гоглево. Сжатое поле, обнесённое колючей проволокой, куда согнали несколько сотен красноармейцев. Ночами стоял холод, лили дожди, свистел ветер. Спали как придётся. Еды не давали. Иногда охранники пристреливали бродивших по полю раненых лошадей.
Сырое мясо вызывало боль в желудках, да и не каждый мог его проглотить. Чтобы развести огонь и испечь хоть кусок, нужно было пробраться в деревянный сарай, надрать там щепы, стружек, волокон со стен и пола. По ночам охранники бросали в сарай гранаты. Некоторые из тех, кто туда заходил, назад не вернулись.
Судьба свела Брилинского с надёжными людьми — их набралось одиннадцать. Они вырыли землянку: покатую яму, дно застелили мусором, соломой, накрыли плащ-палаткой. Второй плащ-палаткой укрывались сверху. Те, кто лежал с краю, мёрзли сильнее, поэтому им уступали место в середине на вторую половину ночи.
Один и одиннадцать. Одиночки гибли. А эти одиннадцать думали о том, как сопротивляться лагерной смерти — той, что смотрела на них с вышек с автоматами, из холодного поля, из ночной темноты, из зловонной конины, из апатии и безволия, охвативших лагерь. Каждый день они распределяли, кому за что браться. Кто‑то под конвоем уходил на сельхозработы и возвращался, пряча под одеждой стебли подсолнуха, щепки, морковь, солому, кукурузу. Кто‑то занимался лошадиными шкурами и тоже был обязан принести добычу. Кто‑то, к счастью, догадался вырыть в стене землянки нишу для маленькой печки — на ней начали жарить овощи и конину.
Покормили в лагере всего однажды. В последний день перед марш-броском на станцию Васильково сварили баланду, расплескали по жестянкам, и почти сразу же, под лай и окрики, выгнали в дорогу.
Колонна напоминала тысячу бредущих скелетов. То и дело слышалось: «Шнель! Шнель!». Шесть километров в час выдерживали не все. Отстающих прикалывали штыками. Отупение и усталость дошли до того, что чужая смерть уже не вызывала ни страха, ни отклика. Иной раз даже мелькала мысль: а что, если тоже так — раз — и не надо никуда спешить, только перетерпеть мгновение острой боли. «Может, и мне?» — поднималось отчаянное желание. Подавляли его не все.
На этом проклятом переходе дразнили взглядом прихваченные инеем огороды, где из гряд торчали капустные кочерыжки. Кто‑то кинулся из колонны. До грядки не добежал — выстрел, и ещё одного забрала смерть. Удержаться бы, да где там. Голод брал верх над любой опасностью. Взмахнув полами шинелей, арестанты, словно саранча, налетали на крестьянские гряды. Брилинский даже не удивился, когда над ухом просвистела пуля. Гораздо больше его занимали две выдернутые вместе с землёй подмороженные кочерыжки.
Марш-бросок измотал и конвоиров. Колонна же потеряла половину людей — их разметало вдоль смертной дороги, как те самые кочерыжки.
Из Василькова их повезли в Житомир, в скрипучих товарных вагонах. Рано утром, под шелест дождя, выгрузили на платформу.
Их поместили в мрачное здание с выбитыми стёклами, где провели сортировку: кто ещё жив, кто доживает. Живым объявили: кто поедет на Запад, получит обед и хлеб. И действительно, согласившимся выдали жидкую пшённую кашу и двести граммов чёрного хлеба. Брилинский не взял ни того, ни другого. На Запад он ехать не хотел.
---
Оставшихся после той сортировки вскоре вывезли за городскую черту и разместили в просторном крестьянском овине. Спустя несколько дней последовала новая проверка. Проводили её трое немцев в опрятных шинелях и щуплый, с острыми чертами лица переводчик в коротком зелёном полупальто. Распоряжение звучало чётко: выходцам из Киевской области встать отдельно, из Житомирской — тоже отдельно, и так по каждой области Украины. Тем, кто значился евреем или русским, велено было оставаться на месте и ждать дальнейших указаний.
Брилинский медлил, не зная, какое решение принять. Он отчётливо понимал: тех, кто не сдвинется с места, ждёт неизвестность, и она будет страшной. Сердце провалилось куда‑то вниз, когда он шагнул под табличку с надписью «Киевская область». Сделал это с тревогой: вдруг сейчас начнут сверять документы и обман раскроется. Однако проверять не стали. Вместо этого каждому выдали пропуск и коротко объявили: «Вы свободны. Ступайте по домам, занимайтесь хлебопашеством». Немецкая администрация уже тогда рассматривала Украину как свою колонию.
Среди отпущенных многие имели жильё в России. Первым порывом у каждого было одно: любой ценой преодолеть украинские дороги и степи, выйти к своим.
Но уже через день Брилинский почувствовал, как стремительно тают его ничтожные силы, и понял — до России ему сейчас не дойти. Оставалось перезимовать где‑то здесь. Бредя пустынной тропой, он размышлял, у кого и где можно найти пристанище. Вспомнил Анну Семёновну Вовк и её сына Володю. Они жили в селе Тепловка Днепропетровской области. Адрес Брилинский помнил твёрдо — сам не раз выводил его на конвертах, когда отправлял письма, которые сочиняла его мать Александра Алексеевна, женщина тогда ещё не старая.
В тридцатые годы в Еденьгу — небольшой посёлок за Тотьмой — сослали Павла Григорьевича Вовка. Мастер на все руки, он особенно хорошо разбирался в технике, и вскоре его пригласили главным механиком на льнозавод. Получив от предприятия квартиру, он перевёз к себе из Тепловки жену Анну Семёновну с сыном. Жизнь, хоть и не сразу, начала налаживаться: появился достаток, возникло уважение. Но на заводе случился пожар. Сгорело льноволокно, пострадали помещение и оборудование. Виновного не нашли, однако обвинили механика Вовка. Директор завода Рагозин знал, что Павел Григорьевич непричастен, но заступаться не стал. Механика объявили врагом народа, арестовали и осудили на десять лет. Анну Семёновну с сыном выселили с квартиры немедленно. Куда податься? Женщина обошла все дома в Еденьге, просилась куда угодно. Добралась и до Чернякова. Отказывали не оттого, что места не было, — просто боялись связываться с роднёй арестанта. Александра Алексеевна Брилинская, глядя в глаза этой ничего уже не ждавшей горемыке, не сумела выдавить из себя жёсткое «не пущу». Украинка не уговаривала, только тихо обронила: «Может, возьмёшь меня с хлопчиком на квартиру?» Слова были обычные, жалобные, но Брилинская ощутила за ними такую бездну отчаяния, что ей стало не по себе — будто заглянула в чужую беду до самого дна, и совесть перед гостьей проснулась. «Куда же ещё вам деваться!» — сказала она с живым участием.
И вот тогда, спустя неполных четыре года, в положении такого же невольника оказался Леонид. Когда‑то он был красивым холостяком с продолговатым лицом и доверчивым взглядом карих глаз. Теперь же стал костлявым, измождённым, похожим на выходца с того света. Сморщенная пилотка потеряла и цвет, и форму, шинель выглядела измученной, кирзачи разбиты. Он едва переступил порог опрятной хаты. Если бы не назвался сам, ни Анна Семёновна, ни Володя не узнали бы его — до того он изменился и стал чужим.
Однако меньше чем за полгода Брилинский окреп, набрался сил и начал готовиться к дальнему пути, в конце которого ему грезилась Россия. Но тронуться в дорогу он не успел.
В майский день полицай Сберацкий согнал тепловскую молодёжь на майдан. Увидев грузовик с жёлтым брезентом, туго натянутым над бортами, все сразу поняли: повезут в Германию.
Через пятнадцать минут пятитонка резко рванула с места. Плач, крики, чья‑то взметнувшаяся рука, глаза остолбеневшей толпы — всё сливалось в единое выражение бессилия, протеста и неверия в то, что происходит на самом деле.
Нюрнберг. Улицы, флаги со свастикой, прохожие — всё там казалось чужим, надменным. Привезённых с Украины людей определили на работу в фирму «Ной Майер», владевшую военным заводом, где выпускали гильзы всех калибров.
Чтобы не трудиться на этом предприятии, люди нашли выход: стали намеренно себя калечить. Выжигали на коже щёлочью, а на ночь прикладывали к ожогу листья подорожника. К утру раны приобретали зловещий, пугающий вид. На заводе началась паника, появились врачи, но лечение не давало результата — по ночам каждый, кто отказывался работать на немцев, снова накладывал на поражённое место траву. Какие последствия это вызовет, русские не знали. Да и не задумывались, хотя ходил мрачный слух, что всех заболевших отправят поездом в крематорий.
Саботаж прекратился не по своей воле. Утром на территорию, где содержали больных, ворвался, по‑видимому, сам глава фирмы с двустволкой. Размахивая ружьём, он закричал свистящим голосом: «Расстреляю русских свиней!» Затем, немного успокоившись, добавил: «Всех отправлю туда, где вылечат без лекарства».
Саботажников передали гестапо. Допросы вели молодые люди в чёрных мундирах, владевшие русским языком в совершенстве. Среди них были дети эмигрантов и те, кто добровольно пошёл на службу к немцам. Допросы состояли из властных, приказных вопросов, издевательских насмешек и побоев. Кроме того, заставляли подолгу смотреть, не моргая, на солнце.
После таких процедур Брилинский пытался отыскать на теле хоть один неповреждённый участок — не находил. Видеть он не мог целый день. Впрочем, он был не одинок: всякий, кто проходил через руки этих молодых палачей, возвращался с проломанной головой, в синяках и кровоподтёках. И в довершение каждый знал, что приговорён к пожизненному фашистскому заточению.
Спустя сутки всех перевели в тюрьму Нюрнберга. Огромное здание. Стены камер были испещрены надписями, сделанными карандашом или острым предметом. Чаще всего попадались записи на русском: фамилия, год рождения, адрес, иногда — за что и когда посадили.
---
Спустя неделю осуждённых под конвоем с автоматами перевели в концлагерь неподалёку от нюрнбергской тюрьмы. Место называлось Флоссенбург. Над входом железные ворота несли мрачную надпись печатными буквами: «Всякому — своё».
Узников гнали на работу строем, и при этом играл духовой оркестр, исполняя бравурный марш. Дорога пролегала по длинному коридору, обнесённому колючей проволокой; за ним виднелись пулемётные гнёзда с эсэсовцами, готовыми в любую секунду открыть огонь.
Люди лопатами и кирками снимали верхний слой со стометровой горы, пока не добирались до скальной породы. Немецкие специалисты взрывали гранит, разбивали глыбы на более мелкие куски, а затем из них вытёсывали плиты, бруски и прочие строительные заготовки. Обработка камня велась в помещении, а оставшуюся от взрывов породу таскали вручную либо в вагонетках к подножию горы, где образовалось нечто вроде искусственного ущелья. Иногда вагонетка сходила с рельсов и падала в ров. Тут же рядом с провинившимся оказывался капо — надсмотрщик из числа заключённых, обычно немец-уголовник. Дубинкой он хлестал того, кто не уследил за вагонеткой, и заставлял спускаться за ней. Не реже с крановых тросов срывались огромные камни и давили работающих.
Вся система труда была устроена так, чтобы постепенно сводить пленных в могилу: убивать их не требовалось, они сами гибли от непосильной нагрузки. Обычно хватало недели, от силы двух, чтобы цветущий человек превращался в последнего доходягу, которого уже не могло спасти даже питание.
Голод свирепствовал страшнее любой заразы, подкашивая людей ежечасно. Желание еды оказывалось настолько острым, что многие, проходя по тропе за камнями, завидев зелёную траву, рвали её и тут же жадно глотали. Брилинский тоже рвал и за это бывал бит не раз.
Иные не выдерживали и сами искали смерти — бросались к высокому забору, утыканному острыми шипами. Остальное довершала пуля меткого охранника.
С работы возвращались снова колонной, и при входе на лагерный двор их опять встречал энергичный духовой оркестр с фашистским маршем. Замыкали шествие самые слабые, которых товарищи по несчастью поддерживали, помогали идти. А ещё дальше, отстав ото всех, срывая дыхание, спотыкались несколько заключённых, тащивших на носилках трупы тех, кто уже отмучился. Их ждал лагерный крематорий.
Положение узников различалось. Уголовники жили гораздо вольготнее остальных. Каждого отличал номерной знак: на пиджаке и на правой штанине белела матерчатая кайма, где рядом с номером был пришит символический треугольник. У уголовников он был зелёным. У русских, как и у всех политических, — красным, иногда чёрным, что означало «вредитель и враг». У евреев из Польши и СССР треугольника не было — его заменяла звезда с шестью выразительными концами.
Однажды ночью на нарах, слушая в душной темноте дыхание сотен смертельно уставших людей, Брилинский подумал: почему он до сих пор жив и сколько дней ему ещё осталось?
Считать дни он начал рановато. Наутро ему повезло. Вместо того чтобы идти со всеми в каменоломню, он по собственной воле забрался на крышу пристройки, где работал пленный маляр. Вдвоём они принялись красить кровлю. Работы было часа на час, не больше. Однако они продержались на крыше целый день. Немецкая педантичность почему-то не сработала — их никто не проверял. На следующее утро они снова взялись за малярное дело, но уже не на этой крыше, а на соседней, красить которую их никто, естественно, не поручал. Так им удалось продержаться почти неделю. Возможно, протянули бы и дольше, но краска кончилась, и за ней пришлось идти. И тут, когда они получили новую порцию и возвращались, неся ведро на палке, случился глупый конфуз: на уклоне ведро соскользнуло дужкой, опрокинулось, и краска с плеском вылилась на землю. Волынщики перепугались. Чем это грозило, объяснять не требовалось. Обоих как саботажников должны были зачислить в штрафную команду.
Штрафники — те же смертники. Их отличали красно-белые круги, пришитые на спину и грудь пиджака. На работу их сопровождали солдаты СС: в одной руке резиновая дубинка, в другой — на поводке немецкая овчарка. Возили они обычно тачки с камнями или землёй, причём не шагом, как остальные, а бегом — только бегом. Рядом бежал охранник с собакой. Стоило замедлиться — дубинка опускалась на затылок.
Кто пролил краску? Охранники тщательно допрашивали всех заключённых, и наверняка нашли бы виновных, если бы Брилинский и его товарищи не сумели затеряться среди людей из карьера, предварительно счистив с одежды и рук мельчайшие брызги.
Обмануть палача — иначе не выжить. В этом был не только смысл терпеливого существования, но и стимул бороться за очередной день, который таила в себе угрюмая неизвестность. Палачами же были не только люди в фашистской форме, но и свои.
Однажды один из русских заметил, как Брилинский прячет в свой шкафчик дневную пайку хлеба. Хлеб выдавали раз в сутки, и Леонид хотел съесть его позже. Соглядатай решил присвоить чужую пайку: пригласил из дежурки немца и указал на Брилинского — мол, этот украл его хлеб. Немец поверил лжецу и неторопливо начал закатывать рукав, чтобы избить Леонида. Ударил бы, но в эту минуту в барак вошли чехи Германек и Каспарек, соседи Брилинского по нарам. Разобравшись в чём дело, они объяснили охраннику, что тот обманут. Эсэсовец тут же пришёл в ярость: опрокинул доносчика на пол и принялся топтать его, вымещая злобу.
Как и все изнурённые голодом и работой, Брилинский понимал: выйти из лагеря на свободу можно только через трубу. Ту самую трубу крематория, что отправляла в чистое германское небо голубоватый человеческий дым. В чехах Германеке и Каспареке он обрёл настоящих друзей. Они не раз выручали его, поддерживали. Но избавить от тяжёлой работы в каменоломне они не могли. Вероятность гибели с каждым днём становилась всё выше. Впрочем, Брилинский был уже готов к любому исходу.
Неожиданно в лагере появились люди из Польши — они отбирали среди узников тех, кто когда-то работал на шахте. Собеседование проводили в первом блоке. Леонид сказал, что работал забойщиком в Караганде, хотя ни в шахте, ни в этом городе никогда не бывал. В отобранную партию попало шестьдесят заключённых. Каждому выдали двухдневный сухой паёк, погрузили в вагон, и состав тронулся в путь.
---
Пунктом назначения стал польский лагерь Явишевитц. Туда свозили поляков и евреев из всех стран, которые успела оккупировать гитлеровская Германия.
Условия содержания здесь оказались чуть мягче, чем в предыдущем лагере. Но и там хватало издевательств, побоев, а еды по-прежнему не хватало. В свободное от работы время разрешалось спускаться в подвал, где хранились картофель и брюква, и чистить их ножичком для лагерной кухни. Брюква спасала от голода: стоило отвлечь внимание охраны, и её грызли тайком, хоть немного утоляя голод. В первые месяцы русские почти не гибли, тогда как заключённые-евреи слабели, болели и умирали. Сказывалась, вероятно, молодость — большинству было от двадцати до двадцати семи, — а ещё закалка, которую они получили, пройдя через испытания, требовавшие нечеловеческого терпения.
На шахте Брилинский работал подручным у подсобного рабочего, поляка Яна Сикоры. Вместе они занимались ремонтом штреков. Сикора часто делился с Леонидом обедом, который приносил из дома. Благодарный Брилинский не знал, как отплатить Яну за доброту. Вскоре его перевели в забой на погрузку угля.
В забое поляков не было — только русские. Кто-то из них догадался: если кидать уголь на лотки с особым усердием и быстротой, машина может не выдержать и встать. Так и стали работать — торопливо, старательно. И действительно, механизм перестал тянуть. Форштайгер с длинным, почти метровым молотком, которым проверяют крепость породы, принялся размахивать им, властно выкрикивая приказы: толкать перегруженные лотки, подгоняя их под такт машины. Заключённые делали вид, что помогают, но толкали не в такт оборотам, а против, намеренно сдерживая движение. Брилинский тоже упорствовал, старался помешать ходу гружёных лотков. Действовал он, видимо, слишком активно и не заметил, как немец-форштайгер подкрался сзади и ударил его молотком по спине. Боль пронзила весь позвоночник.
Фашисты умели выжимать из пленных всё до последней капли. Однако главным в их практицизме оставалось стремление сломить человека нравственно, унизить до такого состояния, когда жизнь утрачивает всякий смысл.
Побеги из лагеря случались редко. Скрыться было трудно: у каждого узника имелась приметная метка. Головы стригли машинкой, а затем от затылка ко лбу брили полосу шириной в три сантиметра. Беглеца можно было опознать по этой полосе. Брилинский припомнил только три побега. Во время бомбёжки под колючей проволокой ушёл один еврей, потерявший надежду. Его поймали на третий день, вернули и повесили. Потом вместе с немецким узником из зоны бежал Кравченко. Их тоже схватили через неделю, но не казнили, как еврея, а заковали в общий наручник и вскоре куда-то увезли. Третий побег оказался удачным: украинец Дмитрий Чумак и бывший учитель географии из Воронежской области Александр Барсуков ушли с рабочей колонны. Им, скорее всего, помогли местные поляки — иначе, как и всех прочих беглецов, их бы непременно вернули в Явишевитц.
В концлагере действовала подпольная организация. Руководил ею немецкий коммунист Кристьян, один из помощников Эрнста Тельмана. Он занимал должность шеф-повара. В окрестностях Явишевитца базировался партизанский отряд, которым командовал советский капитан. Между лагерем и отрядом поддерживал связь специальный человек. У партизан имелся радиоприёмник, поэтому они быстро узнавали о положении на фронтах. Когда в отряде стало известно о прибытии в лагерь группы советских военнопленных, Кристьяну поручили присмотреться к русским и из самых надёжных в срочном порядке сформировать подпольное звено.
Отряд создавали из троек. Леонида, как комсомольца, включил в такое звено киевлянин Александр Беленький. В группу вошёл также москвич Александр Баранов. Беленький регулярно передавал товарищам сводки с фронтов, рассказывал о победах и поражениях, о том, с какой речью выступил Сталин, а также сообщил, когда и где был убит заточённый фашистами в лагерь Эрнст Тельман.
Благодаря Кристьяну многие заключённые в Явишевитце сохранили жизнь: подпольщик, заведовавший столовой, распоряжался всеми продуктами. Брилинский по заданию Беленького время от времени ходил на кухню и возвращался, пряча под полой пиджака кусок варёного мяса, колбасу или половину буханки хлеба.
И всё же в концлагере слишком многое держалось на случайностях. Однажды после смены Брилинский вместе с Беленьким и одним шахтёром из немецких цыган направились к месту подъёма из шахты чуть раньше положенного. Это настолько разозлило форштайгера Врубеля, что он замахал кулаками и разразился грязной бранью. Ненависть прорвалась наружу. Беленький с силой толкнул немца в грудь. Брилинский швырнул в него шахтёрскую лампу. Цыган выкрикнул в его адрес ругательство по-немецки.
Вечером их вызвали в канцелярию. Первым за дверью скрылся Беленький. Вернулся с проломленной головой и, пересиливая боль, негромко предупредил: «Учтите, дают и походного».
Леонид вошёл в канцелярию. Два офицера-эсэсовца, три солдата. Не прошло и минуты, как его повалили поперёк гимнастического коня, стянули ноги и голову так, что они сошлись где-то снизу, примотали их друг к другу ремнём и принялись отсчитывать по голой спине резиновым шлангом двадцать пять ударов. Брилинский запомнил только пятнадцать. Очнулся от того, что на него лили воду. Выходя, заметил у дверей солдата с темнеющей в руке рукояткой пистолета. Мелькнула мысль: это и есть тот самый «походный», которым бьют по голове. Он пулей вылетел за дверь, спасая череп от рукоятки.
Судьба связала Брилинского с Беленьким и цыганом. Все трое приняли свою обречённость как свершившийся факт. На следующий день должно было начаться следствие, а за ним — скорый суд, который в лагере всегда завершался одним приговором: повесить.
Повесить их не успели. Стоял сентябрь 1944 года. Обстановка на фронтах изменилась. Фашистская армия отступала, и лагерь спешно эвакуировали из Явишевитца в Освенцим.
Кирпичные трубы огромного крематория. Запах горелого мяса. Бараки. Нары на двоих. Брилинский лежал на одной паре с больным французом. Голод был неимоверный. Кормили едва ли не для видимости: каждый, кто попадал сюда, всё равно должен был отправиться в печь.
Брилинский чувствовал, что жизнь его на исходе. Но первым на нарах умер француз. Леонид никому не сказал об этом. Две ночи спал лицом к лицу с мёртвым. Спал нарочно, чтобы получать лишнюю порцию жидкой похлёбки, которая французу уже не требовалась. И снова ушёл от смерти. А на тринадцатый день всех русских, работавших в Явишевитце на шахте, погрузили в поезд и отправили в Австрию.
---
Серое марево стояло над серым трактом. В конце дороги находился Маутхаузен, укрытый за высокой стеной. Вела к нему парадная лестница из благородного камня. Ограда из колючей проволоки, натянутой на высоких столбах, поблёскивала острыми шипами.
В этом мрачном месте, где над каждым узником висела уже созревшая смерть, прибывшая партия русских задержалась ненадолго. Спустя месяц их переправили на пять километров дальше, в так называемый Гузен-2 — филиал Маутхаузена. Там, неподалёку от крупного города Линц, гитлеровское руководство планировало построить подземный авиазавод. Именно поэтому в двух последних, самых гибельных лагерях советским военнопленным сохранили жизнь: их намеревались использовать как бывалых специалистов, знающих толк в подземном строительстве.
Брилинский попал в бригаду проходчиков тоннеля. Беленький работал слесарем в цехе, где клепали корпуса для гитлеровских самолётов. Бдительность охраны и мастеров заметно ослабла — все понимали, что крах Германии близок, и на работу подопечных смотрели сквозь пальцы. Беленький как-то обронил Леониду, что фюзеляжи они клепают настолько небрежно, что даже если такой самолёт поднимется в воздух, всё равно развалится.
Однако приближение конца войны оборачивалось для заключённых новыми страданиями. В лагере специально поддерживали условия, при которых выжить было невозможно. По железной дороге время от времени прибывали свежие партии узников, но людей от этого больше не становилось. В Гузене-2 не было крематория, и мертвецов вывозили в тех же вагонах, в которых привозили живых. Там процветал изощрённый садизм. Украинца Николая Куца за малейшую провинность под улюлюканье эсэсовцев принялись окунать в бочку с водой — он захлебнулся у всех на глазах.
Брилинского потрясла жуткая сцена заморожения. Человека раздели, усадили голым в снег, затем приказали ложиться на спину и вставать. «Лечь! Подняться!» — звучала команда. В конце концов несчастный обессилел, затих, лишь слабо шевелил руками и вскоре замер, словно прислушиваясь к земле.
Но ещё страшнее была аккуратная вежливость лагерных санитаров. Они время от времени выбирали самого слабого узника, подзывали к себе, брали за руку и вели в уборную. Там снимали с себя узкий брючный ремень и помогали обречённому сделать нужную петлю.
Было и массовое уничтожение. Оно происходило в шестнадцатом блоке. В отличие от остальных этот блок обнесли колючей проволокой, проникнуть туда не было никакой возможности. Туда отбирали истощённых заключённых, которые находились в лагерном лазарете. Расправлялись с жильцами этого блока, как правило, после отбоя. Гасили свет, и группа убийц из откормленных немцев-уголовников, вооружившись железными прутьями, вваливалась в барак и умерщвляла несчастных. Предсмертные вопли безысходно и скорбно летели в ночи. После этого трупы грузили в вагон и отправляли на сожжение — в крематорий или ров. А блок номер шестнадцать снова заселяли людьми, отобранными для смерти. За всю историю Гузена-2 из этого блока бежал лишь один человек, который потом обо всём и поведал.
Из лазарета — прямо в дом заведомо обречённых. Такой стремительный путь к смерти был в Гузене-2 знаком многим. Потому-то все так боялись лазарета. Боялся его и Леонид. Но уберечься не сумел. Случилось это зимой, накануне 1945 года. Начальник лагеря объявил санитарную обработку. Заключённых согнали в дальний барак, раздели догола, остригли и в мороз погнали через весь лагерь в другой блок, где выдавали одежду. После такой экзекуции многие заболели. Вдобавок ночь предстояло провести в неотапливаемом помещении. Все койки были заняты — на них лежали испанцы и немцы. Новоприбывшим пришлось устраиваться кто на цементном полу, кто на пороге, а кто и на балке под потолком. Леонид нашёл место под койкой испанца. К утру многие так и остались лежать, испустив последний вздох ещё ночью. Брилинского привёл в чувство тяжёлый пинок в живот — кто-то выбивал его из-под койки. Удар принёс не только застывшую, будто навечно, боль в позвоночнике, но и потерю вкуса к еде. Надо было съедать хотя бы тот скудный кусочек чёрного хлеба размером со спичечный коробок. Но Леонид не хотел. Пропал аппетит, а вместе с ним — вера в какую-либо иную, лучшую жизнь. Хорошо, что навестил его Беленький. Увидев друга в таком удручающем состоянии, он стал думать, как выручить. Сутки спустя он снова пришёл в барак и принёс полбуханки белого хлеба. Это «чудо» он выменял у немцев на сигареты, а сигареты получил в награду за якобы ревностный труд на сборке фюзеляжей.
Белый хлеб вернул Леониду прежний аппетит. Однако от мрачного лазарета не спас — вскоре его перевели туда.
Через несколько дней к больным явился эсэсовский офицер. Начал отбирать кандидатов для шестнадцатого блока. Высокий, мрачный, с презрительной гримасой на тонкогубом бледном лице, он проходил по коридору — точь-в-точь посланец иного мира — и уверенным, резким жестом указывал, кому куда встать. Вправо — остаёшься здесь. Влево — следуешь за ним в шестнадцатый. Леониду он показал налево, где, уже ни на что не надеясь, стояло несколько человек. Брилинский, цепенея от мысли, что это конец, хотел было что-то сказать в свою защиту. Но эсэсман пошёл дальше по коридору. И Леонид — будь что будет! — вдруг прыгнул в правую сторону, минуя левую. Замер, испуганно сознавая: если офицер обернётся, сразу всё поймёт. Тот, однако, ничего не заметил и продолжал жестом выделять остальных.
Снова Леонид обманул палача. Снова подарил себе несколько дней — пусть кошмарной, но всё же жизни.
Наступила весна 1945-го. До дня свободы оставалось уже недолго. А когда он настал, Леонид из окна лазарета увидел подъехавший белый автомобиль. Из дверцы вышел щегольски одетый американец, приветливо поднял руку и громко произнёс что-то. В ответ по всей территории лагеря прокатилось восторженное «Ура-а-а!».
В Черняково, домой, Брилинский возвратился числящимся без вести пропавшим. Его не ждали. Считали погибшим. Мать передала ему письмо от дяди Василия: тот бесконечно жалел племянника, клялся за Леньку как следует отомстить. И, вполне вероятно, отомстил — но узнать об этом уже невозможно, сам дядя Василий погиб на одном из полей сражений.
Мать с сестрой не могли наглядеться на Леонида — так радовались его возвращению из скитаний по дальним тюрьмам и лагерям. Была сама не своя от счастья и Зоенька Лихачёва. Вскоре она стала его женой. Начиналась мирная жизнь.
Больше всего Брилинского тогда утешала мысль, что сберёг он себя на войне не напрасно. Сберёг для школы, которой отдал лучшие годы. И то, что он ушёл из неё раньше времени, говорило, по его мнению, не о слабости, а о силе незаурядного педагога, привыкшего жить и поступать только по совести.
На основании приказа Министра обороны СССР от 6 апреля 1985 года ветерану вручили орден Отечественной войны II степени.
В 1988 году Брилинский получил на территории льнозавода однокомнатную квартиру со всеми удобствами — в трёхэтажном доме.
Леонид Владимирович Брилинский скончался 2 сентября 2004 года.
---
Материал подготовлен на основе очерка С. Багрова «Обмани палача»
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!