25 декабря 1991 года над Кремлём в последний раз спустили красный флаг. Горбачёв вышел к камерам, произнёс короткую речь — и страна, занимавшая шестую часть суши, перестала существовать.
А ведь всего за девять месяцев до этого — 17 марта 1991 года — 76,4% граждан на референдуме проголосовали за сохранение Союза. Почти восемь из десяти человек сказали: «Да, мы хотим жить в одной стране».
И всё равно она распалась.
Тихо. Без войны. Без баррикад — если не считать трёх августовских дней. Просто взяла и исчезла — как будто её никогда не было.
Но что если бы этого не произошло? Что если бы 293 миллиона человек в 15 республиках продолжили строить общее будущее?
Чтобы понять, каким мог быть этот несостоявшийся мир, нужно разобраться: а почему Союз вообще рухнул?
Экономика задыхалась. Плановая система, десятилетиями работавшая на оборонку, к концу 1980-х годов уже не могла обеспечить элементарного — колбасы, мыла, сигарет. Очереди стали символом эпохи. Горбачёв пытался реформировать систему изнутри, но перестройка запустила процессы, которые уже невозможно было контролировать.
Гласность дала людям право говорить. И люди заговорили — о Катыни, о голодоморе, о депортациях. Национальные республики вспомнили старые обиды. Литва, Латвия, Эстония потребовали независимости. За ними потянулись Грузия, Молдавия, Украина.
А потом был август 1991-го. ГКЧП. Танки в Москве. Три дня, которые не спасли Союз, а похоронили его окончательно. После провала путча даже те республики, которые колебались, поспешили уйти.
8 декабря 1991 года в Беловежской Пуще Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписали документ. Одним росчерком пера — 69 лет истории перечёркнуты.
Но представим на минуту: путч не случился. Или случился — и удался. Или Горбачёву каким-то чудом удалось подписать новый Союзный договор, который готовился на август 1991-го.
Каким был бы этот новый СССР?
Одни историки полагают, что сохранённый Союз неизбежно трансформировался бы в нечто вроде конфедерации — рыхлое объединение с общей валютой и армией, но с реальной властью в столицах республик. Что-то наподобие нынешнего Европейского союза, только со своей спецификой.
Другие считают иначе. Без радикальных рыночных реформ экономика продолжала бы деградировать. Дефицит никуда бы не делся. Очереди стали бы длиннее. Недовольство — сильнее. И распад всё равно случился бы, только позже. Может, в 1995-м. Может, в 2000-м. Но случился бы — и, возможно, куда более болезненно.
А что с геополитикой?
СССР образца 1991 года обладал ядерным арсеналом примерно в 27 000 боеголовок — крупнейшим в мире. Советская армия оставалась одной из мощнейших военных сил на планете. Если бы Союз устоял, мир остался бы биполярным. Холодная война, возможно, не закончилась бы — она просто перешла бы в другую фазу.
Не было бы расширения НАТО на восток. Не было бы войн в Чечне — по крайней мере, не в том виде. Не было бы постсоветских конфликтов в Приднестровье, Абхазии, Нагорном Карабахе. Или они приняли бы совсем другую форму — внутрисоюзных, а не межгосударственных.
Но и «бархатные революции» в Восточной Европе пошли бы иначе. Варшавский договор, возможно, продолжил бы существовать. Берлинская стена, впрочем, к тому времени уже пала — но объединение Германии могло затянуться на десятилетия.
Отдельный вопрос — технологии. Советская космическая программа к началу 1990-х оставалась мощнейшей. Станция «Мир» работала на орбите. Если бы финансирование не обрушилось вместе с экономикой, кто знает — может, советские космонавты добрались бы до Марса раньше, чем американцы успели собрать свою МКС. А может, гонка продолжилась бы, и обе державы толкали бы друг друга вперёд — как в 1960-х, когда именно соперничество привело человечество на Луну.
А что с людьми? Что с теми самыми 293 миллионами?
Не было бы травмы 1990-х. Не было бы гиперинфляции, когда сбережения целого поколения превратились в пыль за считанные месяцы. Не было бы ваучерной приватизации, обогатившей единицы и обездолившей миллионы. Не было бы демографической катастрофы, когда за одно десятилетие население бывших советских республик сократилось на миллионы — от нищеты, стресса, безнадёжности.
Молодые специалисты не уезжали бы на Запад. Учёные не торговали бы на рынках. Офицеры не стреляли бы друг в друга в конфликтах, о которых ещё вчера никто не мог помыслить.
Но не было бы и свободы. Той хаотичной, болезненной, но настоящей свободы — ездить за границу, открывать бизнес, читать что хочешь, говорить что думаешь.
Вот в чём главный парадокс этого «а что если». Советский Союз давал стабильность, но требовал взамен послушания. Бесплатное жильё, гарантированная работа, путёвки в санаторий — всё это было. Но была и цена: думай как все, живи как все, не высовывайся.
Интересно вот что. Когда людей спрашивают сегодня — спустя много лет после распада, — многие говорят: «Жалко, что развалился». Особенно старшее поколение. Они вспоминают не очереди и не дефицит. Они вспоминают ощущение огромной, сильной, единой страны. Чувство, что ты — часть чего-то большого.
Но тут же добавляют: «Назад бы не хотел».
И в этом, пожалуй, лучший ответ на наш вопрос. СССР не мог оставаться прежним — он должен был измениться. Мог ли он измениться, не распавшись? Одни историки уверены — да, мог. Китай же смог. Компартия Китая провела рыночные реформы, сохранив политический контроль, и превратила страну во вторую экономику мира. Почему нечто подобное не могло случиться в Москве?
Другие качают головой. Слишком разные стартовые условия. В Китае 80% населения жили в деревне — их было легко перевести на рыночные рельсы. В СССР городское, образованное население требовало не просто колбасы — оно требовало свободы. А свободу и жёсткий контроль совместить куда сложнее.
А правда, как водится, где-то между.