Раньше был только Роман «Авиатор» Евгения Водолазкина а теперь есть еще фильм. Оценки его довольно неоднозначные. Сам писатель Водолазкин в целом поддержал экранизацию, подчёркивая, что кино и литература — разные языки и требуют разных решений. Ещё бы ему не поддержать фильм, бесплатную рекламу своего романа. Критика же отмечает, что фильм упрощает «философскую глубину» романа и делает его более «сюжетным» и зрелищным. Некоторые рецензии прямо называют экранизацию неудачной именно из-за потери литературной тонкости. Но что, собственно говоря, за философия в целиком вторичном, скучном произведении?
Роман — про память, язык и внутренний опыт, фильм — про сюжет, конфликт и визуальную драму. Это, по сути, два разных произведения на одну тему. Экранизация «Авиатора» — это не попытка точно перенести роман на экран, а скорее его переосмысление в жанре драматической фантастики.
Память как форма бытия — это отнюдь не открытие Водолазкина. У Марселя Пруста тоже память как переживание: вкус, запах и возникает вспышка прошлого. У Анри Бергсона — есть «длительность», где прошлое не исчезает.
Водолазкин переносит эти идеи в русский исторический опыт революции и лагерей, и делает память этической категорией, а не только феноменологической. Новизна разве что в контексте и интонации, но не в самой теории.
Приоритет «малого» над историей - это тоже традиция. Лев Толстой в «Войне и мире» утверждал, что история если не вторична по отношению к частной жизни, то по крайней мере равна ей для каждого отдельного человечка, русская литература XX века вообще смещает фокус на «маленького человека».
Водолазкин радикализует это всё, у него не просто «частное важно», а частное — единственное, что вообще имеет смысл. Это уже антиисторическая позиция, доведённая до предела.
Идея «Вина без вины» - взята из в богословия. Это христианская традиция: первородный грех, коллективная ответственность. Фёдор Достоевский — «все за всех виноваты». Водолазкин убирает пафос и драму Достоевского и делает это тихим, почти незаметным внутренним состоянием. Это модернизация старой идеи под не то, что современное, а просто иное восприятие, более скучное и банальное.
Время как одновременность — это классическая философская проблема. Аврелий Августин считал, что время существует в душе, тот е Анри Бергсон — прошлое не исчезает. В богословии для Бога всё «сейчас». Водолазкин превращает это в художественный приём фрагментарных записей нелинейной памяти, «вид сверху» метафора авиатора. То есть он не просто излагает, а инсценирует философию.
Язык как способ спасения тоже не новая идея. У Мартина Хайдеггера — «язык дом бытия», литература XX века — это вообще письмо как способ удержать реальность. Водолазкин буквально показывает, как человек восстанавливает себя через запись, как язык противостоит историческому уничтожению. Это особенно сильно в контексте лагерного опыта.
Вклад Евгения Водолазкина не в создании новых философских концепций, а в синтезе трёх вещей. Он соединяет европейскую философию (Бергсон, Хайдеггер), русскую литературу (Толстой, Достоевский) христианскую мысль делая это незаметно, без деклараций. Философия у него не проговаривается, а переживается. Читатель вместе с героем не «понимает идею», а вспоминает, чувствует, узнаёт. Те же идеи у Пруста или Бергсона эстетические, философские. У Водолазкина они проходят через ГУЛАГ, разрыв времени, утрату культуры.
Короче говоря, его вклад в литературу в том, что он переписал от руки «донкихотов» мировой и русской литературы.