Я провожала его взглядом и думала: кто этот человек.
Алёша уходил по двору — широкие плечи, короткий шаг, руки в карманах. Не оглядывался. Никогда не оглядывался теперь, а раньше всегда, с самого детства: дойдёт до калитки, обернётся, махнёт рукой. Я всегда ждала этого момента. Стояла у окна и ждала.
Теперь я тоже стояла у окна. Только ждать было нечего.
Он скрылся за углом. Я отошла от окна и подумала: вот уже три года я жду, что он обернётся. Что однажды придёт тот Алёша, мой, прежний, с этой своей улыбкой и привычкой обнимать меня в дверях, и скажет что-нибудь, что сотрёт эти три года, как будто их не было.
Потом я подумала: а вдруг не надо ждать.
Это была новая мысль. Непривычная, неудобная. Я её отложила, и всё-таки она осталась. Как заноза, которую не вытащили до конца.
До армии Алёша был светлый. Это самое точное слово, которое я нахожу. Не в смысле внешности, в смысле того, как он был устроен внутри. Легко смеялся, быстро мирился, умел сидеть рядом просто так, молча, и это не было неловко.
Когда Гена умер, Алёше было девятнадцать, он взял на себя всё, что мог взять: разговоры с конторами, похороны, потом ремонт в ванной, который Гена откладывал три года. Делал молча, не ждал благодарности. Я смотрела и думала: вырос. По-настоящему вырос.
Он боялся гроз с детства, это смешно говорить про взрослого мужика, но факт. В грозу всегда приходил на кухню, садился, смотрел в окно. Я садилась рядом. Мы не разговаривали, просто сидели, пока не кончалось. Он никогда не говорил «мне страшно», я никогда не говорила «не бойся». Просто рядом.
В две тысячи девятнадцатом он сказал, что подписал контракт.
Я не кричала. Спросила только: зачем. Он сказал - хочу. Я сказала - ты понимаешь, куда едешь. Он сказал - понимаю.
Больше мы это не обсуждали. Я проводила его в августе, он обернулся у калитки, махнул рукой. Я запомнила этот момент. Потом долго вспоминала.
Он вернулся в октябре двадцать первого - позвонил с вокзала, сказал: встречай. Я поехала. Стояла на перроне и высматривала его в толпе — и увидела сразу, издалека. Он шёл быстро, с рюкзаком, смотрел прямо. Увидел меня, кивнул.
Кивнул.
Я думала обнимет. Он кивнул.
Мы поехали домой. Я приготовила всё, что любил: пирог с капустой, картошку с грибами, его любимый компот из сухофруктов. Он ел молча. Сказал «спасибо». Встал, помыл тарелку, сам, без просьбы, и ушёл в комнату.
Я сидела за столом и смотрела на его тарелку.
Думала: устал с дороги. Завтра будет лучше.
Завтра было так же.
Он прожил у меня три недели. Вставал рано, уходил куда-то, приходил к вечеру. Ел, если я звала. Отвечал на вопросы коротко. Спрашивать о службе я боялась, один раз попробовала, он посмотрел на меня так, что я больше не спрашивала.
Раздражался быстро. Не кричал, но менялся вдруг: голос становился плоским, движения резкими, смотрел мимо. Из-за ерунды, я уронила ложку, зазвонил телефон в соседней комнате, хлопнула дверь на улице. Он не объяснял. Я не спрашивала.
Через три недели он снял комнату. Сказал, так лучше. Я сказала: как хочешь. Внутри было, как будто что-то оборвалось.
Потом я убеждала себя: просто привыкает. Просто время нужно. Вот пройдёт полгода, и вернётся мой Алёша.
Полгода прошло. Потом год. Потом два.
Я старалась. Честно, очень старалась. Звонила каждую неделю, не давила, говорила о пустом - погода, соседи, что в библиотеке новенького. Он отвечал. Иногда почти нормально, почти как раньше. Я цеплялась за эти моменты, берегла их.
По воскресеньям звала на обед. Он приходил через раз. Я пекла пирог с капустой, стабильно. Он ел молча, не хвалил. Уходил.
Однажды я не выдержала. Сказала тихо, без упрёка, как мне казалось:
- Алёш, ты раньше был другим.
Он поднял на меня глаза. Молчал секунду. Потом сказал:
- Я знаю.
И больше ничего.
Я ждала - продолжит, объяснит, скажет что-нибудь. Он не продолжил. Допил чай, встал, оделся, ушёл.
Я потом долго думала про эти два слова. «Я знаю». Что он имел помните, что? Что знает и сожалеет? Что знает и ничего не может сделать? Что знает, и ему всё равно?
Я не знала. Я до сих пор не знаю.
Но тогда я решила, что это попытка достучаться. Что он слышит меня. Что надо продолжать.
Я продолжала. Ещё год.
В январе я возвращалась с работы поздно, уже темно, подъезд наш старый, лифт через раз. Шла пешком на четвёртый, и на площадке между вторым и третьим услышала голос соседки Зинаиды Петровны, она говорила по телефону, дверь была приоткрыта.
Я не хотела слушать. Просто шла мимо и услышала.
- Нет, Маш, я перестала, - говорила Зинаида Петровна. Голос у неё был усталый, но спокойный. - Перестала ждать, что он вернётся. Тот, прежний. Его нет больше, и незачем притворяться. Я начала знакомиться с тем, который есть.
Я остановилась.
Стояла на лестнице и слышала, как Зинаида Петровна говорит дальше, про своего Колю, который тоже вернулся не тем, уже давно, она уже привыкла. Я не слышала слов, только интонацию. Спокойную. Без отчаяния.
Потом пошла наверх.
Зашла домой, разделась, поставила чайник. Сидела за столом и думала про эту фразу: перестала ждать, что он вернётся. Начала знакомиться с тем, который есть.
Я никогда не думала об этом так.
Три года я ждала прежнего Алёшу. Три года я каждый его приход смотрела - ну вот, сейчас, сейчас что-то изменится, сейчас он улыбнётся вот так, как раньше. Три года я говорила ему, прямо или намёком, что он изменился. Что был другим. Что я хочу того, прежнего.
А он всегда уходил.
Я думала: это он закрывается. А вдруг, это я его отталкиваю?
Это была неудобная мысль. Очень неудобная.
Я сидела с ней долго.
В марте я отложила ему книгу.
Работаю в библиотеке давно, привыкла, если что-то попадается интересное, думаю: а вот этому бы понравилось. Алёше я давно ничего не откладывала, казалось, зачем, он всё равно не придёт или придёт и не заметит.
В марте попалась книга про войну, не про героизм, не про победы. Про людей, которые вернулись и не знали, как жить дальше. Я взяла её, подержала. Подумала: может, ему. Положила на полку у двери, туда, где лежат вещи, которые надо не забыть отдать.
В следующее воскресенье он пришёл. Я испекла пирог. Мы сидели, ели. Я не говорила про то, каким он был раньше. Просто разговаривала о том, что есть сейчас. Что в библиотеке затевают ремонт, что соседский кот опять залез на чердак, что весна в этом году ранняя.
Он отвечал. Немного, но отвечал.
Уходя, увидел книгу на полке. Взял в руки, посмотрел на обложку.
- Можно возьму? - спросил он.
- Бери, - сказала я. - Я для тебя и отложила.
Он кивнул. Убрал в куртку. Ушёл.
Я закрыла за ним дверь и стояла в прихожей. На полке, где лежала книга, теперь было пусто.
Это было не много. Но это было что-то.
В апреле он пришёл снова. Мы ели пирог, я пекла. Он молчал. Я молчала. Потом он сказал:
- Пирог хороший.
Не «спасибо». Просто хороший.
Я сказала:
- Капусту тушу подольше. Так лучше получается.
Он кивнул.
Помолчали.
- Книгу прочитал, - сказал он.
- И как?
- Правдиво, сказал он. Помолчал. Там один говорит: самое трудное, это когда возвращаешься, а тебя ждут не тебя. Ждут того, кто уходил.
Я смотрела на него.
- Я читала это место, - сказала я тихо.
- Я знаю, что ты ждёшь, - сказал он. - Того Алёшу. Я видел.
Я хотела сказать: нет, что ты, я просто. Не сказала. Он говорил правду, и он это знал, и я это знала.
- Прости, - сказала я.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
- Я не обижался. Просто не мог стать тем, которого ты ждала. Не умею.
Мы помолчали.
За окном был апрель ранний, ещё холодный, но уже с запахом земли. Во дворе галдели воробьи.
- Расскажи про книгу, - сказала я. - Что ещё там было.
И он рассказал. Немного, без деталей, но рассказал. Первый раз за три года говорил больше двух слов подряд. Я слушала и не перебивала. Не спрашивала про службу, не говорила «а помнишь, раньше». Просто слушала то, что он говорил сейчас.
Это было не то, чего я ждала три года.
Это было другое. Новое, непривычное.
Но это было настоящее.
Он ушёл вечером. Я стояла у окна. Смотрела, как идёт по двору.
У калитки он остановился. Обернулся.
Не помахал, просто посмотрел. Секунду. Потом пошёл дальше.
Я стояла и думала: вот. Вот оно.
Не тот Алёша, которого я ждала. Другой, резче, тише, с этой своей закрытостью, которая, может, никуда не денется. Я не знаю, что он видел, я не знаю, что с ним было там, он не рассказывает, и, может, никогда не расскажет. Это его право.
Я знаю другое: он пришёл в воскресенье. Съел пирог. Сказал хороший. Взял книгу. Вернул её словами.
Обернулся у калитки.
Этого человека я не знаю ещё. Мы только начинаем знакомиться.
Но я больше не жду прежнего.
Я жду его.