Август пришел в Вишневое не с дождями, а с пожарами. Горели торфяники за лесом, и деревню накрыло едким дымом. Солнце висело багровым шаром, люди ходили с мокрыми тряпками на лицах, и запах гари перебивал даже крепкий дух поспевших яблок.
В этой дымной мгле Алексей работал как одержимый. Теплица его разрослась — теперь это были три грядки под пленкой, где черенки дичка пустили корни и готовились к прививке. Он вставал затемно, уходил в сад, возвращался, когда уже зажигались огни. Тетка Глаша смотрела на него с жалостью и тревогой, но ничего не говорила — только оставляла еду под полотенцем.
Варю он не видел почти две недели. Знал, что она дома, знал, — тетка Глаша приносила вести, как умеют приносить их только деревенские старухи: «Худяковна вчера к матери ходила, бледная вся», «Степан опять к ним вечером приезжал, орал во дворе». Алексей стискивал зубы и продолжал работать. Он знал: если он сейчас пойдет к ней, если сорвется — всё рухнет. Степан только этого и ждет.
Но однажды вечером он все-таки увидел ее.
Он возвращался из сада, усталый, пропахший дымом и землей. На повороте к своей улице он столкнулся с ней лицом к лицу. Она стояла у колодца с пустым ведром — видно, пришла за водой и замерла, увидев его. За две недели она изменилась — осунулась, похудела, под глазами залегли тени. Кольцо на руке поблескивало, и Алексей поймал себя на том, что смотрит только на него.
— Леша, — выдохнула она, и в этом одном слове было столько боли, что у него сжалось сердце.
— Варя, — он подошел ближе, но не притронулся, боясь, что не сможет остановиться. — Как ты?
— Живу, — она криво усмехнулась. — Свадьбу готовлю. Через две недели.
У Алексея перехватило дыхание. Он знал, что это случится, но услышать — было как удар под дых.
— Ты же не хочешь, — сказал он, и голос его прозвучал глухо.
— А какая разница? — Она опустила глаза. — Отец сказал — надо. Степан сказал — будет свадьба. Село сказало — давно пора. Одна я… — она подняла на него глаза, полные слез, — одна я ничего не значу.
— Значишь, — он схватил ее за плечи, не думая больше ни о чем. — Ты для меня значишь всё. Слышишь? Всё!
Она не отстранилась, прижалась к нему, уткнулась лицом в его грязную, пропотевшую рубаху, и он чувствовал, как она дрожит, как бьется ее сердце — часто, испуганно, как птица в клетке.
— Бежим, — прошептал он в ее волосы. — Прямо сейчас. Я всё брошу, ты всё бросишь. Уедем в город, начнем сначала.
Она замерла. Подняла голову, посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде он увидел то, чего боялся больше всего — сомнение.
— А сад? — спросила она тихо. — Твой сад? Ты его бросишь?
— Сад… — он запнулся. Сад был не просто работой. Сад был доказательством того, что он здесь не чужой. Сад был его корнями, которые он с таким трудом проращивал в этой земле. Но сейчас, глядя в ее глаза, он понял, что готов отдать всё.
— Сад подождет, — сказал он. — А ты… ты не подождешь. Если я тебя сейчас отпущу — потеряю навсегда.
Она покачала головой, и слезы медленно стекали по ее щекам .
— Не могу, — прошептала она. — Не могу я так. Отец… он меня проклянет. Мать заболеет. А Степан… он тебя убьет. Я знаю, он убьет. Он вчера сказал: «Если ты с ним уедешь, я его найду и зарою вместе с саженцами». Он не шутит, Леша.
— Я не боюсь его, — сказал Алексей, хотя внутри всё сжалось от холода.
— А я боюсь, — она вырвалась из его рук, отступила на шаг. — Я боюсь за тебя. Если с тобой что-то случится — я себе этого не прощу. Лучше я… лучше я сама…
Она не договорила, закрыла лицо руками. Алексей стоял, смотрел на нее и чувствовал, как внутри него рушится что-то важное, что-то, что держало его на этой земле последние два месяца.
— Значит, я тебя теряю? — спросил он тихо.
Она опустила руки, посмотрела на него — и в ее глазах была такая бездна отчаяния, что он понял: она не выбирает Степана. Она выбирает его, Алексея, но выбирает через боль, через жертву, через предательство самой себя.
— Никогда, — сказала она. — Никогда ты меня не потеряешь. Я буду твоей. Всегда. Даже если стану его женой. Понимаешь? Даже тогда.
— Нет, — он покачал головой. — Не надо так. Не надо жить враньем. Если ты выходишь за него — выходи. Но не говори, что остаешься моей. Так нельзя.
— А как можно? — она повысила голос, и в нем зазвенела истерика. — Как можно, Леша? Скажи мне! Я люблю тебя, но не могу с тобой быть. Я должна быть с ним, но не могу его любить. Где выход? Где?
— Я найду, — сказал он твердо. — Дай мне время. Неделю. Я что-нибудь придумаю.
— Через две недели свадьба. И Степан… он сегодня придет к тебе. Я знаю. Он сказал — «поговорит по-мужски».
— Пусть приходит, — Алексей выпрямился, чувствуя, как в нем поднимается глухая, холодная решимость. — Я его не боюсь.
— Бойся, — прошептала она. — Ради меня — бойся. Он… он сейчас не человек. Он зверь.
Она схватила ведро, набрала воды и ушла, не оборачиваясь, быстрая, легкая, исчезающая в дымной мгле. Алексей смотрел ей вслед, и в ушах его стучала кровь. Он знал — разговор со Степаном неизбежен. И от того, как он пройдет, зависит всё.
***
Степан пришел в сумерках.
Алексей сидел на крыльце, перебирал в уме слова, которые скажет, но когда увидел фигуру Коваля, выросшую из дыма, все слова вылетели из головы. Степан был трезв — это бросалось в глаза сразу. Трезв и страшен. В глазах его горел ровный, холодный огонь, и двигался он медленно, плавно, как хищник перед прыжком.
— Поговорить надо, — сказал Степан, останавливаясь в двух шагах.
— Говори, — Алексей не встал, хотя понимал, что это может быть воспринято как слабость. Но он не хотел показывать, что боится.
Степан помолчал, глядя на него сверху вниз. Потом достал папиросу, прикурил, и в свете спички лицо его на секунду осветилось — жесткое, скуластое, с плотно сжатыми губами.
— Я тебя просил, — сказал он, выпуская дым в сторону Алексея. — По-хорошему просил. Уезжай.
— Я уже ответил.
— Знаю, — Степан кивнул. — Поэтому сейчас я тебе не предлагаю. Я тебе говорю: уезжай. Сегодня. Пока поезд идет.
— Или что?
Степан усмехнулся — страшно, одними губами.
— Или я тебя отсюда вынесу. Не хочешь на своих ногах — вынесут на щитах. Выбирай.
Алексей медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга, и Алексей, хоть и был ниже ростом и уже в плечах, смотрел прямо в глаза Ковалю.
— Ты меня запугать хочешь? — спросил он спокойно. — Не получится. Я не уеду. У меня здесь дело. Сад.
— Плевать мне на твой сад, — Степан шагнул вперед, и Алексей почувствовал запах табака... — Варьку мою брось. Слышишь? Она моя невеста. Через две недели свадьба. И никто, слышишь, никто не встанет между мной и ней. Ни ты, ни твой сад, ни твоя наука.
— А если она сама не хочет? — спросил Алексей, и голос его дрогнул — от гнева. — Если она тебя не любит? Ты ее силой заставить хочешь?
— Любит — не любит, — Степан скривился. — Она моя. И всё тут. И ты, ученый, не лезь. Потому что я…
Он не договорил. В этот момент из дома вышла тетка Глаша. Старуха стояла на пороге, опираясь на клюку, и смотрела на Степана с такой холодной ненавистью, что тот невольно отступил на шаг.
— Степан Михеич, — сказала она тихо, но весомо. — Ты у меня со двора уйди. Нечего людей пугать. Мой жилец никуда не уедет. И Варьку твою он не трогает. Это она сама к нему ходит.
Степан побелел. Алексей почувствовал, как воздух вокруг наливается свинцом.
— Сама ходит? — переспросил он, и голос его стал тихим-тихим, страшным этим шепотом. — Ты врешь, старая.
— А ты у нее спроси, — тетка Глаша не отвела взгляда. — Спроси у Варьки, кто к кому ходит. Может, тогда поймешь, что не кулаками бабу держат.
Степан стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Алексей видел, как внутри него борется бешенство и что-то другое, более глубокое — унижение. Унижение человека, который привык считать себя хозяином, и вдруг узнал, что его собственность сама ходит к другому.
— Это ты, — он шагнул к Алексею, и в глазах его была такая ненависть, что Алексей понял — сейчас всё решится. — Ты ее испортил. Городской… гад. Я тебя…
— Степан! — голос тетки Глаши прозвучал как удар хлыста. — Опомнись! На кого руку поднимаешь? На гостя? Да тебя из партии выгонят! Отец твой за тебя краснеть будет!
Степан замер. Рука его, уже занесенная для удара, повисла в воздухе. Он смотрел на Алексея, на тетку Глашу, на темные окна домов, где, он знал, сейчас притаились люди, слушают, смотрят. Вся деревня смотрит.
— Ты, — он ткнул пальцем в грудь Алексея. — Ты последний раз здесь ходишь. Завтра чтобы духу твоего не было. А если останешься — пеняй на себя.
Он развернулся и ушел, тяжело ступая, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Мотороллер взревел и умчался в дымную мглу, и звук его еще долго стоял в ушах.
Тетка Глаша подошла к Алексею, покачала головой.
— Зря ты, паря, — сказала она тихо. — Зря. Он теперь не успокоится. Он теперь… он хуже зверя. Зверь — он убивает, чтобы поесть. А этот — чтобы себя показать.
— Я не уеду, — сказал Алексей.
— Знаю, — старуха вздохнула. — Иди в дом. Запри дверь. А завтра… завтра видно будет.
Она ушла, оставив его одного. Алексей стоял на крыльце, смотрел в темноту, и в голове его стучала одна мысль: «Что делать?». Он не боялся Степана, но понимал — одной храбростью здесь не возьмешь. Степан был прав в одном: он здесь чужой. У него нет корней, нет родни, нет защиты. Есть только сад, который он посадил, и Варя, которую он любит. И этого слишком много и слишком мало одновременно.
Он зашел в дом, запер дверь на крючок, но спать не лег. Сидел у окна, смотрел, как дым ползет по улице, как звезды тускло мерцают сквозь гарь, и думал. Думал о том, что нельзя просто ждать. Надо действовать. Но как? Пойти в милицию? Скажут — не было побоев, не было угроз, всё на словах. Пойти к Худякову? Тот уже сделал свой выбор. Пойти к самому Степану? Бесполезно.
Оставалось одно — выиграть время. Дождаться, пока страсти улягутся. Доказать, что он здесь нужен. Что его сад — это не прихоть, а будущее колхоза. Но успеет ли он? Или Степан ударит раньше?
Под утро он все-таки задремал, сидя на стуле, и ему приснился сон. Будто он стоит посреди цветущего сада, огромного, белого от цветов, и Варя идет к нему по траве, улыбается, протягивает руки. А из-за деревьев выходит Степан с кувалдой, и деревья начинают падать, одно за другим, с треском и грохотом, и цветы осыпаются, засыпая всё белым-бело.
Он проснулся от того, что кто-то стучал в дверь. Стук был настойчивый, громкий. Алексей вскочил, глянул в окно — за окном было серое, дымное утро. На крыльце стоял посыльный из правления, мальчишка лет двенадцати.
— Алексей Петрович! — крикнул мальчишка. — Вас председатель вызывает. Срочно. В райком звонили. Приезжают из области. Про сад ваш спрашивают.
Алексей выдохнул, медленно, глубоко. Из области. Это был шанс. Может быть, последний.
— Иду, — сказал он и начал торопливо одеваться.
Судьба давала ему карту. Оставалось только сыграть ее правильно. И не ошибиться. Потому что цена ошибки теперь была слишком высока.
Продолжение следует ...