Предыдущая глава / 26 / Начало
Идя по коридору больницы, в одном из закутков я заметил призрака. Вот здорово! Попросив маму подождать, пошёл туда. Закуток оказался туалетом общего пользования. Зайдя, я осмотрелся. Никого!
— Я знаю, что ты здесь. Я тебя видел, — позвал я призрака.
— Да ладно, — из стены появилась его голова, да так и осталась торчать. — Видишь? И живой? Здорово! А надо чего?
— Узнать, чего ты тут болтаешься. Димон говорит, ты знаешь, как упокоиться, а сам по больнице разгуливаешь. Тело-то твоё не пропало? Или что?
— А ты, малец, любопытный! — Призрак полностью вынырнул из стены.
— Так положение обязывает, — ответил я. — Ты много таких встречал?
— Ни одного! Слышать — слышал, что есть, а вот вижу впервые.
Призрак облетел вокруг меня, разглядывая.
— Но мал ты совсем. Мал.
— Ну и что? Тело ребёнка не мешает душе ведьмака жить. Тело — что? Тело вырастет.
— Ну да, ну да. Надо чего от меня? Или просто любопытство?
— Любопытно. Советы раздаёшь, как упокоиться, а сам чего же?
Вот не думал, что так быстро удовлетворю своё любопытство.
— А-а-а! Вчерашний душок к тебе за советом мотнулся. Не поверил, значит.
Призрак хмыкнул.
— Почему же, поверил. Умчался тело искать. Ты мне лучше расскажи: сам чего здесь маешься?
— Дурак был. Коммунист! В загробный мир не верил. Да и кто в него верит? По сути, и нет загробного мира. Да и смерти нет. Просто души перерождаются. А в кого и как — это уж что заслужили. Я после смерти должен был где-то родиться, но не поверил. Даже не понял, что умер. Я же парторг стройки, что эту больницу возводила. Только открыть успели — я и стал первым пациентом. Прямо с банкета в честь открытия. Эх, дышал — и перестал. А тут мне на ухо шёпотом: «Есть желание остаться? Посмотреть, что будет?» Ну, кому в такую минуту не хочется? Вот и болтаюсь. Потом узнал, что это шутка Марены была. Весело ей. А я уж привык. Встречаю вновь усопших, успокаиваю, слежу, чтобы от тела не отстали. А то некоторые так намучаются, что готовы от него подальше сбежать.
— А сам-то покоя не хочешь? — поинтересовался я.
— А знаешь — нет! Кто-то ведь должен эту работу делать. Я за семьдесят лет свыкся.
Призрак вздохнул.
— Пошёл я, в паллиативном отделении дедок освобождается. Третий день никак душа тело не покинет. Надо глянуть, может, перестал мучиться?
И он скрылся в потолке. Нет для души преград.
Садясь в машину, я услышал ворчание Марго. Не конкретно на нас, а так, между прочим. Мол, она женщина деловая и в таксистки не нанималась.
— Так и мне на кладбище не надо, — перебил я её. — Мне и на хуторе неплохо сиделось.
Зло глянув в зеркало, Марго замолчала. Нервно завела мотор. Поехали.
У могилы Сержика Марго повторила вопрос:
— Где печать? Куда сунул?
— Да говори уже, — обернулся я к Сержику, который висел над собственным крестом.
— Уф! Чего говорить? Я тебе сказал — на столе!
— Не помнит он, — передал я.
— Чего?! — заорал призрак так, что я испугался, как бы дамы не услышали. — Я тебе сказал — на столе!
— Замолчи, — приказал я.
— То есть, не помнит? — Марго нахмурилась. — Мальчик, ты нам голову морочишь? Хотя...
Она прищурилась и подошла вплотную.
— Для кого это было — «замолчи»?
Её руки легли мне на плечи. Тут за меня вступились мама и Лара. Они подхватили Марго под руки и оттащили. А я сделал вид, что напуган, и расплакался.
Мама ругала Марго:
— Это ребёнок! Что вы себе позволяете? Ещё шаг — и я вызову полицию!
Лара подскочила ко мне:
— Малыш, она тебя напугала? Не плачь! Больше эта тётя тебя не тронет.
— Миня! — наклонилась мама. — Ты как? Всё в порядке?
Я кивнул, не сводя глаз с Марго.
— Ну, вас к чёрту, шарлатаны! — всплеснула она руками. — Добирайтесь домой сами! Кому я поверила? Мелкой шлюшке!
Марго рванула к выходу.
— Это про меня? — захлопала глазами Лара.
— Про тебя, — подтвердил я. — А Сержик твой, хоть и призрак, а дурак. Говори! — приказал я ему.
— Как она смеет?! — Призрак задыхался от ярости. — Ларочка, милая, ты хорошая...
Он вился вокруг неё.
— Я не могу остаться, мне надо туда. К ней. Что за наказание?
— Ты посмотри, чего твоя Марго стоит, — крикнул я вслед. — Тайн от тебя теперь нет.
— А печать... это я убрала, — вдруг призналась Лара. — Я же не дура. Хоть и блондинка.
Она заплакала. Мама обняла её.
— Я чувствовала, что Маргарита неискренняя. Улыбается, а в глазах — зло! Она меня заставляла бумаги подписывать. А там столько терминов... Только слова «после рождения ребёнка передать право опекунства» мне не понравились. А она тычет маникюром: «Подпиши тут, подпиши тут...» Я, пока она отвернулась, печать в сумку сунула. Ребячество, конечно. И подпись не свою поставила — похожую. Это уголовно наказуемо?
— Не знаю, — пожала плечами мама. — Но с печатью ты правильно сделала. Теперь она полгода ничего не оформит.
— Автобусы здесь ходят? — спросила Лара, утирая слёзы.
— Ходят, — кивнула мама. — Вон остановка. Ты куда?
— На дачу. Сержик её на меня оформил. И квартира есть. Без «шикарной комнаты» обойдусь. До свидания!
Лара ушла.
— Ну что, — вздохнула мама. — Звоним Вадиму или на автобусе?
— На автобусе. Но сначала зайдём к Евграфычу. Он нас уже заметил.
— Ладно.
И мы зашагали к дому.
— О, чего это? Не успели ещё соскучиться? — встретил нас в подъезде Евграфыч. — По делам или насовсем? Надоела жизнь деревенская?
— Здравствуй, Евграфыч! Неужто совсем не рад нас видеть? — ответил я на его ворчание. — Или мимо надо было пройти?
— Что ж, мимо родного дома? — Домовой всплеснул руками. — Где такое видано? Рад, конечно, рад.
— Ага, а ворчишь для приличия? — Невзор Евграфыч смущённо улыбнулся. — Как поживаешь? С пришлым домовым помирился?
— А чего с ним мириться? Я в квартиру не захожу — забот меньше. Он ко мне не лезет. На чай приглашал. Всё чин по чину. Сегодня я его приглашу — смиримся. А вы как поживаете?
— Неплохо, только вот домовой у нас уж больно строгий. С тобой легче было, — польстил я Евграфычу, что ему явно понравилось. — А так, привыкаем понемногу. Вот мимо шли — зашли тебе поклониться.
— Спасибо, уважили, — расплылся он в улыбке.
— Тогда мы пошли, не будем квартирантов тревожить. Пусть обживаются.
Я вышел из подъезда. Мама сидела на лавочке, разговаривала по телефону.
— Я Вадиму звонила. Узнала всё же, где он. А то обидится, что не сообщили, — пояснила мама. — Он уже у нас. С рабочим приехал — воду доделывают. И тётка Дуся тоже приехала. Они Ирину будут опрашивать.
Не прошло и часа, как мы вышли на остановке в Николаевке. Теперь найти Михалыча — и домой.
— Тю! — удивился Михалыч, когда мы попросили подвезти нас на хутор. — Вы когда в город успели смотаться? И на чём? Римка метлу дала? — Михалыч задорно рассмеялся своей шутке.
— С её клиентами уехали, — пояснила мама.
— О! Говорю же, Римка метлу свою дала. Сейчас в магазине заказ заберу — и поедем.
Заказ Михалыч забрал быстро — три полных пакета. Аккуратно уложил их в телегу. Мама тоже кое-что купила для дома, и мы тронулись в путь. Сегодня надо в лес сбегать — долг лесовику отдать. Вот сейчас приедем — и пойду.
Вот скажите мне, почему, когда что-то планируешь, ничего не получается? Задумал хлеб лесовику отнести, а мама всё перебила. Поставила условие: пока не поем, не пустит. Ну, не ругаться же? Пришлось ждать, пока она обед приготовит. Думал — поем и сбегаю. Но остановила баба Ма. Пришлось рассказывать, как с Марго дело уладилось. Она очень удивилась, что я не рассказал Марго про печать.
— Тебе виднее, — сказала она, когда я закончил. — Я бы в эти разборки не лезла. Хорошим всё равно не будешь. Найдёт эта Лара, в чём тебя обвинить. Пусть сами между собой разбираются.
— Жалко мне её, баба Ма. Глупая она. Марго у неё последнее отберёт, — попытался я оправдаться.
— Мал ты ещё, хоть и душа опытная. Неужто не видишь, что и Лариска не промах? По ребячеству она печать спрятала? Ага, как же! Дурочкой только прикидывается. Да Бог им судья, а ты бы в их разборки не лез. Благодарности не жди.
— Больше не буду, — пообещал я и зашагал в сторону леса.
— Минька! Привет! — окликнул меня Севка, когда я попытался быстро пройти мимо их дома.
— Привет! — Делать нечего, остановился. — Тебя гулять отпустили? А Милка где?
— Сейчас выйдет. Мама занятия прервала — к нам какая-то толстая тётка пришла. Вопросы непонятные задаёт. Вот нас и выгнали во двор. А ты куда?
— В лес.
Мне вдруг подумалось, что Севке стоит рассказать, как с лесовиком подружиться. А вдруг пригодится?
— Один? — округлил глаза мальчишка. — И не боишься?
— Нет. А кого бояться? — удивился я.
— А ну как леший закрутит? Не смейся! Мне мамка говорила. А она много знает. Нельзя в лес одному.
— О, Минь, привет! — К нам подошла Меланья.
— Представляешь, — восторженно зашептал Севка, — он в лес идёт один.
— И что? — пожала плечами девочка. — Мы же в школу ходили через лес. И живы.
— Ты не понимаешь, — махнул рукой Севка. — Там и не лес вовсе, а пролесок. Дорога там есть — на ней и дурак не заблудится.
— Лесовика разозлишь, — вставил я, — и на дороге закружит.
— И ты туда же! Мама этими сказками уже надоела, и ты голову морочишь, — рассердилась Мила.
— Зря не веришь. Я вчера в лесу был. Лесовику за помощь хлеба обещал. Вот, несу, — достал я из кармана кусок хлеба и показал им.
— Да ну вас! Малышня! — Мила презрительно хмыкнула и ушла за дом.
— Не верит, — сокрушённо вздохнул Севка.
— Зря, — согласился я.
Я проводил глазами Меланью. Красивая девочка.
— Минь, а можно с тобой? — почему-то шёпотом спросил Всеслав.
— Пошли. Сам, когда в лес пойдёшь, никого не слушай. Положи кусочек хлеба на пенёк да поклонись. Может, и лесовик когда поможет. Добром отплатит.
Лесной хутор — на то он и лесной, что вокруг лес. Просто со стороны дома блаженных заходить удобнее. В одном месте овраг, в другом — ручей с топкими берегами, в третьем — густой ельник, молодняк. Не проберёшься. Поэтому заходим с этой стороны.
Пока шли, я спросил Севку о соседях слева. Мы на хуторе меньше недели, а их ни разу не видели. Кто они?
— А! — махнул он рукой. — Тётка с дядькой. Их и не видно. Живут себе тихо. А вот как дети приедут — сразу услышишь. Мама говорит, стёкла в доме выпадут, так музыка орёт. Зато весело, — грустно добавил он. — Они музыку хорошую включают. Мне нельзя, — снова вздохнул.
— Вы что, музыку совсем не слушаете?
— Слушаем, как же. Мама уроки музыки проводит. Шопен, Бетховен, Чайковский, а в праздники Алла Пугачёва поёт «Миллион алых роз»... Тьфу! — сплюнул он и тихо добавил: — Надо к хорошему привыкать, так мама сказала. А у тебя музыка есть?
— Конечно. У мамы на плеере. Приходи — послушаешь, — предложил я.
— Постараюсь. Мама, наверное, не пустит. Но она в город два раза в неделю ездит. Я приду.
Мне стало жаль мальчика. Мама решила, как ему жить, что слушать. А самое главное — не понимает, что заставляет его врать, выкручиваться. И это на всю жизнь. Жаль таких мам: они искренне не видят, что убивают любовь к себе.
— Идти-то куда дальше? — Севка остановился. — Тропинка кончилась.
— А она нам и не нужна.
Я подошёл к ближайшей ёлочке, положил на пенёк хлеб, поклонился.
— Прими, хозяин, должок. Спасибо за помощь.
Из леса дунул ветер, зашумели молодые деревья, рядом зацокала белка.
— Пошли, — развернулся я к дому.
— Как пошли? Это всё? — Севка не скрывал удивления.
— Ну да! А ты что ожидал?
— А лесовик-то где?
Я усмехнулся:
— Ветер в лицо — это лесовик. Чувствуешь — сейчас ветра нет! Деревья шумели — тоже он. Белка цокала — и это он. Чего ещё?
— Ну, не знаю... — Севка стоял растерянный. — А он разве не леший?
— По-разному. Может, и старик, может, и леший, может, бабкой злой, может, волком добрым. Он — лесовик, — объяснил я, шагая вперёд.
Вдруг Всеслав вскрикнул, и я обернулся. От нас удалялся огромный волк, а Севка сидел на тропинке.
— Он ниоткуда — прыг! — заикаясь, говорил мальчик. — Это он?
Мы оглянулись — волка уже не было.
— Он, — кивнул я. — Без хлеба в лес не ходи. Не обижай хозяина.
Распрощавшись с Всеславом, я пошёл домой, размышляя, чем заняться. С забора бабы Ма на тропинку спрыгнула Белка и направилась ко мне. С боковой тропинки огромными прыжками на кошку кинулись чёрные собаки.
«Откуда собаки? На хуторе их нет», — только и успел подумать я, бросаясь её спасать.
Запомнилось только: визг, шипение, рычание. Огромная пасть вцепилась мне в плечо — адская боль. Я дотянулся до Белки — её тельце безвольно лежало на земле. Удар в спину — и я упал. Ещё боль, и... тишина. Продолжение