Гусев и правда всё разрулил, а я и не стала вникать в то, как именно он это сделал. Знаю только, что пожарные шастали по лесу в поисках источника дыма до самого утра, а потом уехали. Им на помощь прилетал вертолёт ― покружил над деревней и улетел. Жители Старых Мельниц вернулись в свои дома уже на рассвете. Бабушка Рима тоже пришла и сразу же набросилась на меня с обвинениями в безрассудстве.
Да, я безрассудная. Бесполезный, никчёмный неуч с магическим даром, которому не могу найти применение. Не знала, что домовые могут быть настолько вредными. Не понимала, что нечисти нельзя давать даже надежду на свободу. Бабуля тоже не профессор магических наук, но у неё и претензии вполне реальные ― мне не стоило бежать в лес навстречу опасности. Да, не стоило. Если бы не побежала, то не услышала бы правду, легче от которой всё равно не стало.
У меня больше нет друзей. Нет ворчуна Ждана, который любит кошек и мёд из одуванчиков. Нет Уголька, который завалил весь двор автомобильно-мопедным хламом и построил вольер для Хрустя. Нет даже Снежка, который приходил по утрам на крыльцо моего дома и клянчил молоко. Никого не осталось, и виновата в этом только я, потому что… Потому что дура.
Я признала вину по каждому пункту в перечне обвинений, предъявленном мне бабулей. После этого закрылась в своей комнате и ревела весь день, жалея Ждана, Уголька, кошек, Вовку и саму себя. Несколько раз засыпала, но сны были короткими и кошмарными. К вечеру разболелась голова ― очень сильно. Выпила лекарство, но оно не помогло. Вышла прогуляться ― тоже не полегчало. Заставила себя съесть хотя бы бутерброд, подозревая, что причина в голоде, но от этого тоже лучше не стало. Пошла искать Вовку ― у него хотя бы образование медицинское есть. Бабули тогда дома не было, и я не знала, куда именно она запропастилась. А для того, чтобы не тратить время на пустые приветствия и нежелательные беседы, я привычно прикрылась мороком. И не зря ― по дороге к клубу заметила нескольких селян, живо что-то обсуждающих на перекрёстке неподалёку от пустыря, где привезённые Тахиром рабочие уже начали разворачивать палаточный лагерь.
― Да не к добру это всё. Дыма без огня не бывает. Что толку от специалистов приезжих, если такое твориться началось? И ведь как раз тогда, когда все они сюда понаехали, ― вещала всезнающая Зоя Акимовна.
― Может, Арину расспросить? Она ведь наблюдателем здесь полгода жила. Должна знать, что происходит, ― предложила её соседка.
― Кого там расспрашивать? ― возразила носатая сплетница. ― Все беды в Мельницах от этой девицы, вот что я вам скажу. Ведьма она, а не наблюдательница. Мне дурачок-то, сосед её, сам об этом сказал. Он и кошек такую тьму завёл, чтоб они его от нечистой силы защищали, а толку? Где он? Когда последний раз на глаза показывался? Выжила она его отседова или вовсе в могилу свела. И не фестиваль здесь у нас будет, а Шабаш. Надобно к отцу Михаилу съездить, пожаловаться. Все ведь были, когда глава приезжал, а батюшку не пригласили. Неправильно это. Пресекать надо. Община в Брусничном древнее зло охраняла и к людям не допускала. Не было бед, а сейчас что творится?
― Ты ещё скажи, что Арина и есть это древнее зло, ― усмехнулась одна из тёток. ― Не мели ерунду.
― Не ерунда это, ― вставила своё слово та подружка Зои Акимовны, которую я в магазине видела. ― Вы новости не смотрите что ли? Адвокат Матвея Бякина недавно интервью давал. Слыхали, что говорил? Братья Бякины общину поддерживали, для всеобщего блага старались, но стараниями Арины этой вся их помощь прахом пошла. Она смерть свою разыграла и вредила тайно, пока семья её оплакивала. Не без её участия община развалилась, а ведьмы заживо сгорели. Она сама, может, и не древнее зло, но точно его приспешница. Я по ночам спать боюсь с тех пор, как она в Старых Мельницах поселилась.
― Бякиных-то выпустили в итоге, ― заметила ещё одна из сплетниц. ― Все обвинения с них сняли.
― Подслушиваешь? ― тихо прозвучало за моей спиной.
Вовка. Без морока. Он не пользуется даже простыми заклинаниями, чтобы не тревожить свой внутренний холодный огонь.
― Просвещаюсь, ― ответила я, не поворачиваясь. ― У меня голова болит, а лекарства не помогают. Хотела тебя найти, но наткнулась на это собрание.
― Они постоянно сплетничают, не обращай внимания, ― посоветовал он и потрогал мой лоб. ― У тебя температура высокая. Вернись домой, я сейчас приду.
― Вов, я не прибиралась. Там шерсть Уголька повсюду, ― напомнила я.
Он умолк, будто о чём-то задумался, и как раз в этот момент его присутствие заметили местные жительницы. Подошли стайкой, поздоровались, окружили, завалили вопросами. Их особенно волновал Тахир и его рабочие ― люди не русские, на непонятном языке разговаривают, народ волнуется. Вовка сказал, что работает с Тахиром и знает его людей уже не первый год. Они ― честные и добросовестные трудяги. И такие же граждане Российской Федерации, как и эти болтливые старухи. Законами защищены не меньше прочих. И соблюдают эти законы точно так же, как и все. Если для всеобщего спокойствия нужно подтверждение этих слов участковым ― без проблем, можно его вызвать хоть сейчас.
Зоя Акимовна не упустила момент и упомянула о Ждане, который пропал ― он же одинокий был и на голову неполноценный. Надо бы заявить об исчезновении.
Её подружка упомянула о необходимости позвать священнослужителя, потому что это тоже важно.
Вовка предложил им обратиться со всеми этими вопросами и заявлениями лично к Гусеву. Бронислав Артёмович руководит подготовкой к фестивалю, а Владимир Петрович Холмогоров отвечает только за строительную площадку ― у каждого свои полномочия. И так строго сказал это, что даже я почти поверила.
Пенсионерки отстали. Я юркнула в образовавшийся между ними просвет и потопала обратно домой, размышляя об услышанном, а Володя пошёл в свою палатку за фельдшерским саквояжем. На полпути он догнал меня и попросил снять морок. Взял за руку. Увёл в клуб. Ребята Гусева уже перебрались в лагерь, но ключи от клубного помещения пока ещё оставались у Вовки, потому что в Доме Культуры теперь располагался командный пункт.
― Садись, ― велел он, указав мне рукой на стул у письменного стола.
Дал термометр, измерил давление, заглянул в рот ― мастер своего дела. Но я не простудилась. Температура поднялась из-за воспаления в пальцах ноги ― там, где их покололи иголки ежа. Мои бедные пальчики распухли и покраснели, а я весь день была так сильно расстроена, что не обращала на это внимания.
― Арин, надо в больницу. Это не шутки. Слишком быстрое развитие… ― тоном, не терпящим возражений, начал Холмогоров, но я согласилась раньше, чем он успел договорить. ― Правда поедешь? И не сбежишь оттуда, пока не вылечишься?
― Ну я же не ты, ― усмехнулась я. ― А где бабушка?
― У них с Гусевым набег на городской супермаркет.
― Опять?!
― Ну так теперь же ещё и ребята Тахира здесь. Вдруг оголодают, ― усмехнулся он.
Позвонил Тахиру, потому что своя машина не вызывает доверия и требует ремонта. Тот приехал сам, поскольку ему тоже нужно было в город. Заехали сначала ко мне, чтобы я собрала всё необходимое для госпитализации, а потом покатили прочь из Старых Мельниц. Вовка сидел впереди рядом с Тахиром, а я ― на заднем сиденье в обнимку с дорожной сумкой. Взяла документы, ноутбук и сменную одежду. Надеть кроссовки Вовка не разрешил, поэтому ехать пришлось в тапочках. Лекарств он тоже никаких мне не дал ― на месте врачи сами разберутся, как меня лечить.
Это просто ужас какой-то, честное слово. Я и раньше знала, что в вопросах здоровья Холмогоров неисправимый зануда, но не думала, что до такой степени. Пока меня осматривали и разбирали на анализы, он разве что главврача на поводке не притащил. А потом подъехали ещё и поставленные в известность о моём состоянии бабуля и Гусев. От всей этой суеты хотелось выть. Или сбежать. Было так неловко перед врачами и медсёстрами, что я чуть было не передумала лечиться. В конце концов меня определили в двухместную палату в отделении гнойной хирургии, натыкали уколами и уложили под капельницу. Бабушка хотела остаться со мной, но я так умоляюще смотрела на Вовку и Гусева, что они нашли причину забрать это оружие массового психологического поражения обратно в деревню.
― Я приеду завтра, ― пообещал Холмогоров.
― Ладно, ― согласилась я.
Он подозрительно сощурился и спросил:
― Ты чего это вдруг такая послушная стала?
― Это затишье перед бурей, ― многообещающе улыбнулась я.
На самом деле мне просто нужно было уединение, чтобы всё обдумать, осмыслить и осознать. Больница ― не самое плохое для этого место. Особенно в отсутствие соседей по палате. Когда все ушли, я попросила медсестру включить ноутбук и нашла то интервью, о котором говорили тётки в деревне. Я видела его и раньше. Точнее, слышала, потому что была чем-то занята, а телевизор бубнил всё подряд. Теперь ещё и посмотрела. Когда поняла, что в новость вставили лишь часть интервью, поискала полную версию. Нашла её в личном блоге адвоката на вкладке «Мнение». Всё, что он говорил там, действительно было всего лишь мнением, а не официальными заявлениями по делу, но послушать было интересно. Этому человеку, наверное, очень хорошо заплатили, чтобы он врал с такой непоколебимой уверенностью в правдивости каждого слова. Моих родственников банально подставили ― ну да, весь регион их подставил жалобами на взяточничество, самоуправство и так далее. И даже то, что папенька благополучно и вполне открыто пытался заочно меня похоронить ― тоже подстава. «Нет худшей беды для семьи, чем неблагодарные дети», ― сказал адвокат. Неблагодарный ребёнок ― это я. А Матвей и Антон Бякины, замыслившие убийство либо моё, либо своей родной матери ― ангелочки во плоти.
«К Арине Бякиной могло бы быть очень много вопросов со стороны правоохранительных органов, если бы у неё не имелось влиятельных заступников. Да и Матвей Яковлевич поддался отцовским чувствам и отказался свидетельствовать против дочери. Она проходила по нескольким делам потерпевшей или свидетельницей, а могла бы сама оказаться на скамье подсудимых, если бы добро всегда побеждало зло. Я говорю сейчас не как юрист, а как простой человек и отец двоих детей. Не знаю, как поступил бы на месте Матвея Бякина. Наверное, так же, хоть и понимаю, что это неправильно», ― вещал с экрана дорогостоящий правозащитник.
Смотреть этот спектакль было противно, но я смотрела. Слушала вывернутую наизнанку версию исчезновения общины Брусничного и лживые теории относительно того, что стало с древним злом. Оно вырвалось ― ну ещё бы! Начало бесчинствовать ― ну конечно! Его стараниями воронья стая заклевала ни в чём не повинную долгожительницу ― да-да, именно так всё и было! По вине этого древнего зла погибли и другие люди…
С этого момента я начала слушать очень внимательно, потому что речь зашла о трупах с метками холодного огня. Вовка сказал, что это дело было засекречено. Ни подозреваемых, ни официальных версий у Гусева не имелось. Отчёты получало только начальство Бронислава Артёмовича в Москве. Откуда у провинциального адвоката столько сведений?
Позвонила Гусеву и спросила, какое отношение к замыслу Володи имеет этот адвокат.
― Да никакого, ― услышала в ответ. ― С нашей подачи он без суда выиграл заведомо проигрышное дело и теперь купается в лучах славы. А что?
― Он знает о трупах, которые подбрасывали Вовке, ― сообщила я.
― Исключено, ― уверенно заявил Бронислав Артёмович. ― Володя сразу же позвонил мне, когда нашёл первый труп. Дальше работали только мои люди, поэтому изнутри утечка невозможна. Если только сам злодей не распустил слухи.
Я скинула ему ссылку на интервью ― пусть разбирается. От меня в данном случае мало что зависит. Я вообще теперь прикована капельницей к больничной койке и временно выведена из игры.
Голова болеть так и не перестала. Температура тоже не снижалась, хотя антибиотиков в меня влили не меньше ведра. К ночи стало ещё хуже. Казалось, что тело не просто горит ― плавится. Хотелось спать, но не получалось, потому что моё состояние вызывало тревогу врачей. Дежурная медсестра постоянно бегала с термометром туда-сюда, а меня раздражали звуки её шагов, стук двери, голоса в коридоре ― вообще всё. В какой-то момент навалилось беспамятство, но для меня оно было похоже на пытку. Не сон ― реальное пламя, пожирающее плоть, кости и душу. Живое пламя, не холодное. Я кричала, хотя понимала, что никто не слышит этого крика. Он существует только в моём сознании, как и этот беспощадный огонь. Всё остальное просто исчезло ― капельница, палата, врачи, больница, город, район, регион, страна, континент, весь мир… Моя Вселенная схлопнулась до маленького огненного шара, внутри которого были только пламя и я. Ни выбраться, ни умереть. И в мыслях ― только Вовка, который вознамерился выжечь часть самого себя холодным огнём. Наверное, это будет так же больно. И если кто-нибудь случайно чиркнет спичкой в тот момент, когда Холмогоров будет находиться в открытом потоке, то случится то же самое, что происходит сейчас со мной.
«Вода! Человек на сколько-то процентов состоит из воды! Я же ведьма! Пусть и бесполезная, неопытная, ничего не умеющая, но ведьма же! Надо бороться! Сосредоточиться на ресурсах тела, успокоить разум и чувства, отринуть страх…»
«Не сопротивляйся», ― прогудело пламя, опалив меня с новой силой.
«Я хочу жить!!!» ― выкрикнула я.
«Ты будешь жить», ― пообещало оно и поглотило меня окончательно.
Я буду жить. Это не обещание, а уверенность. Не робкая надежда, а твёрдая, непоколебимая вера в себя и в то, что для всего есть причины. Подчиниться, не мешать, позволить огню сделать то, для чего он вспыхнул ― так надо. Просто потерпеть. Час или два. День или неделю. Месяц или год. Я должна пройти через эту пытку огнём, потому что огонь ― моя стихия. Не яды и зелья, как думали ведьмы в Брусничном, а живое пламя, которое до этого дня чем-то сдерживалось. Теперь оно вырвалось и хочет стать частью меня, как и должно быть. Я согласна. Я принимаю себя такой, какая есть. И теперь даже понимаю, почему Вовка меня отталкивает ― мы просто несовместимы. Я не знала об этом, а он знал. Он тоже хочет жить. И хочет, чтобы жила я. Он любит меня, но понимает, что искра наших взаимных чувств способна превратиться в пожар, который погубит нас обоих. Владимир Петрович спасает нас так, как умеет ― отчуждением, холодностью и обещанием дружбы, но не любви.