Мамы не стало в пятницу утром, в конце февраля, когда за окном падал мокрый снег и таял, не долетая до земли. Соня держала её за руку ещё час после того, как всё кончилось, – просто сидела и не могла встать, потому что вставать означало признать: вот теперь по-настоящему. Всё.
Никаких больше звонков в воскресенье вечером, никаких «ну как ты там, расскажи», никаких маминых историй про соседку с третьего этажа, которую та не любила ещё с советских времён и поводы для этого исправно находила.
Телефон лежал рядом на тумбочке. Соня смотрела на него и думала, что сейчас напишет Нине. Нине, которую знает со второго класса. И с которой сидела за одной партой.
Нине, которая всегда–всегда говорила при людях: «Это моя лучшая подруга Соня, она вообще особенная, таких больше нет.» Произносила это с гордостью, почти с собственническим удовольствием, как говорят про редкую вещь, которая есть только у тебя.
Двадцать два года. Соня набрала три слова: Мамы больше нет.
И стала ждать.
Нина ответила через двадцать минут.
«Сонечка. Не могу приехать. Прости. Я с тобой».
Соня перечитала дважды. Потом ещё раз–медленно, как читают инструкцию, которую не понимают. Не могу приехать. Просто так. Без объяснений. Без «у меня ребёнок в больнице» или «я сама слегла» – ничего. Просто не может. И всё.
Она убрала телефон в карман и вернулась к маме.
Медсестра потом сказала ей что-то про формальности, про документы, которые нужно оформить. Соня кивала и слышала слова как сквозь воду – они доходили до неё с задержкой, меняли форму по дороге.
Она думала о Нине. Что значит – не может? Она живёт в том же городе. Сорок минут на метро. Я написала ей три слова, которые не пишут просто так.
Но Соня надеялась. Что Нина напишет сама. Объяснит. Должно быть у неё произошло что-то серьёзное.
Нина не написала. Ни в пятницу вечером, когда Соня добралась домой и сидела на кухне, не зная, с чего начать.
Ни в субботу, когда надо было звонить в разные инстанции и выяснять, как это всё устроено – бюрократически, формально, пошагово.
Только в воскресенье – короткое: «Как ты?»
Соня ответила: «Нормально». Это была ложь, но другого слова у неё не нашлось. Она не умела коротко вместить то, что на самом деле происходило внутри: странную пустоту, которая занимала место там, где раньше было что-то тёплое и постоянное.
Нина прочитала и не ответила больше ничего.
Следующие дни существовали отдельно от Сони – мимо неё, без её участия. Надо было решить кучу вопросов: документы, вещи, квартира.
Соня была единственной наследницей – ни братьев, ни сестёр, отец ушёл из семьи, когда Соне было восемь, и никаких прав на это имущество не имел.
Работала Соня гидрологом – в организации, которая занималась мониторингом водных объектов. Выезды, экспедиции, долгие отлучки – иногда месяц, иногда два. В офисе появлялась редко.
Это означало, что дружить с ней было неудобно. Соня это знала и всегда немного извинялась за это – перед теми, кому было важно видеться регулярно.
Нина всегда говорила: «Ты у меня такая, за тебя вообще не страшно – ты сама себе голова, ты справишься». Соня принимала это как комплимент. Самодостаточная. Надёжная. Не требует внимания.
Теперь думала: может, это была не похвала. Может, это была удобная формула. Она справится – значит, можно не приезжать. Она привыкла быть одна – значит, можно не торопиться с ответом.
Нина позвонила на девятый день. Соня видела вызов и не взяла трубку. Потом позвонила снова – Соня сбросила. Не из злости. Просто не было сил разговаривать о том, о чём придётся говорить: о том, почему не приехала, о том, что Соня думала всю эту неделю, о том, что объяснение, которое Нина наверняка заготовила, Соня уже не очень хотела слышать.
Зато в дверь позвонила Ася.
Ася – подруга детства, с которой они росли в одном дворе на Васильевском острове, потом разошлись по разным жизням. Виделись раза три в год, не больше.
Ася приехала без звонка. Просто стояла на пороге с большим контейнером –гороховый суп, сварила с утра, специально. Вошла, поставила контейнер на плиту, разогрела, налила в тарелку и поставила перед Соней.
– Ешь, – сказала. – Ты, наверное, забываешь.
– Забываю, – согласилась Соня.
Ася не говорила о том, что всё будет хорошо. Не говорила, что время лечит, что надо держаться, что Соня молодец. Просто сидела рядом на кухне, пила чай и иногда говорила что-то необязательное – про то, что на работе третий месяц не могут починить входную дверь и она открывается только с третьего раза, про то, что её сын Тимоша научился завязывать шнурки и очень этим гордится.
Соня слушала и думала: вот это и есть. Не слова. Не правильные фразы. Просто – быть рядом, когда тяжело, и не требовать от человека, чтобы он это оценил или выразил.
Ася уехала поздно вечером, обняла в прихожей крепко, без слов, и сказала только:
– Если что-то надо – пиши в любое время.
Соня закрыла дверь и подумала, что Ася никогда не называла её лучшей подругой. Никогда не произносила это при людях. Просто – была. Всегда, когда было нужно.
Про вечеринку она узнала случайно.
Позвонила Рая – общая с Ниной знакомая, они все трое дружили когда-то в студенчестве, потом разошлись, но изредка перезванивались. Они проговорили минут двадцать. В конце разговора – просто так, без умысла, как бывает, когда хочется заполнить паузу, – Рая спросила:
– Переставляешь, я мы с Ниной недавно виделись. Как раз в ту пятницу были у Гали на дне рождения.
Соня молчала секунду.
– Ясно, – сказала она.
– Сонь, я не хотела...
– Всё нормально, Рай. Ты тут ни при чём.
Она положила трубку и долго сидела на кухне. За стеной жил сосед – он что-то двигал, скрипело.
Значит, вот что тогда она выбрала, когда Соня просила её приехать. День рождения Гали.
Не «не смогла». Выбрала иначе.
Соня не плакала. Она вообще в эти дни мало плакала – слёзы куда-то ушли глубоко. Просто сидела и раскладывала это по полочкам – спокойно.
Нина выбрала Галин день рождения.
Потому что Галя обидится, если не прийти. А Соня – справится. Соня всегда справляется.
Вот и вся логика.
Соня думала об этом потом несколько дней – не навязчиво, не с горечью, а с каким-то ровным, почти исследовательским интересом.
Она вспоминала разные моменты. Нинины дни рождения – Соня всегда старалась вернуться из экспедиции к этому числу или хотя бы позвонить в точное время. Нинкин развод четыре года назад – Соня вылетела из Карелии досрочно, взяла за свой счёт. Только потому что Нина написала «мне очень плохо», и этого было достаточно.
Просидела у неё три дня, выслушала всё, что Нина хотела рассказать, и ещё то, что не хотела, но рассказала. Нинины рабочие кризисы, её проблемы с ребёнком, ссоры с мамой – Соня всегда отвечала. Не всегда быстро, не всегда в нужное время, но отвечала.
А в ту пятницу Нинка выбрала Галин день рождения.
Потому что Соня справится сама.
Соня поняла, что это не предательство в высоком смысле. Не злой умысел. Просто – иерархия. В Нининой голове существовала иерархия, и Соня в ней стояла на месте «надёжной, которая поймёт». А Галя стояла на месте «той, которая обидится». И Нина сделала выбор по своей иерархии – абсолютно логично, абсолютно по-своему.
Просто эта иерархия ничего общего не имела с тем, что Нина говорила при людях.
Это моя лучшая подруга Соня.
Нинка позвонила через три недели.
Соня взяла трубку. Потому что откладывать было уже некуда – рано или поздно этот разговор должен был состояться, и лучше сейчас, когда Соня чувствовала себя достаточно ровно, чтобы не сказать лишнего.
– Сонь, ты куда пропала? – Нинин голос был обиженным, почти капризным –так говорят люди, которые не понимают, в чём виноваты. – Я звоню, пишу –тишина. Обиделась на что-то?
– Нет, – сказала Соня. – Не обиделась.
– Тогда что случилось?
Соня помолчала.
– Я поняла кое-что, – сказала она наконец.
– Что именно?
– Что «лучшая подруга» – это не звание, которое выдают раз и навсегда.
– В каком смысле? – Нинин голос слегка напрягся.
– Это поступок. Ты либо приезжаешь, либо нет. И я всё поняла, Нин.
Тишина. Потом Нинка сказала – тихо, осторожно:
– Ты про то, что я тогда не приехала?
– Да.
– Сонь, я реально не могла. У меня были планы, я не могла их...
– Нин. – Соня произнесла это ровно, без надрыва, без желания ранить. – Я знаю про Галин день рождения.
Долгая пауза.
– Кто тебе сказал?
– Рая. Случайно.
Нина молчала. Соня не торопила. Она умела ждать.
– Сонь, это не то... – начала Нина.
– Нин, подожди. Я не хочу ругаться. Я не обвиняю тебя в чём-то ужасном. Ты не сделала ничего запрещённого – пошла на день рождения к подруге. Это твоё право.
– Тогда в чём...
– В том, что ты написала «не могу». А ты могла. Просто выбрала иначе.
Нина снова замолчала – надолго. Потом стала объяснять. Соня слушала, и голос у Нины становился всё тоньше, всё оправдательнее. Про то, что Галя очень обижается, когда не приходят. Про то, что думала: Соня справится, Соня всегда справляется, она же такая.
– Ты же такая, – повторила Нинка. – Ты самостоятельная. Ты всегда сама.
– Нин, я самостоятельная, – сказала она. – Это правда. Но это не значит, что мне не нужен человек рядом, когда мне было плохо. Одно другого не отменяет.
– Я понимаю, – сказала Нина.– Мне жаль. Правда.
Они попрощались без тепла, но и без враждебности. Просто – вежливо.
После разговора Соня долго стояла посреди кухни.
Она думала о том, что дружба – это не красивые слова при людях. Нина умела дружить на публику. Красиво. Убедительно. С историями, с представлениями, с этим её «это моя Соня, она особенная».
Соня была частью Нининого образа – яркая деталь в рассказах о себе, доказательство широкой души и умения дружить долго. Вот, смотрите, мы дружим двадцать два года, разве это не замечательно.
Замечательно.
Только в ту пятницу Нина была на вечеринке.
А Ася – которая никогда не называла Соню лучшей, которая вообще не говорила красивых слов при людях – приехала с гороховым супом и сидела рядом.
Вот и вся арифметика.
В январе следующего года Соня решила оставить маминую квартиру себе. Не сдавать, не продавать – просто иметь место, где можно бывать. Где на полках стоят книги с пометками. Где мамин почерк на полях – острый, наклонённый влево – никуда не делся.
Она приходила туда иногда по выходным – просто так, без цели. Сидела с книгой. Варила суп. Смотрела в окно, за которым шли по Петроградской люди – с зонтами, с собаками, торопливые и медленные. Жизнь продолжалась снаружи, и это было правильно.
Ася звонила раз в неделю. Иногда чаще.
Нина писала ей сама. Сначала – попытки объясниться, немного другими словами, но по той же логике. Потом – новости, как будто ничего не было. Фотографии из отпуска, вопрос про погоду, ссылка на какую-то статью. Жизнь продолжается, всё нормально, давай дальше.
Соня отвечала. Коротко, ровно. Без холодности – она не хотела холодности. Просто – ровно. Ровно столько, сколько требует вежливость к человеку, которого знаешь двадцать два года и который никогда не желал тебе плохого.
Первой она больше не звонила. Это было несложно И это было не жестоко.