оглавление канала, часть 1-я
Не нужно было обладать уж очень острым умом, чтобы понять — старая знахарка меня испытывает. Ещё наша бабуля говаривала, что терпение — высшая добродетель женщины. Не могла сказать, что я уж особо была «добродетельной», но кое-какой запасец терпения у меня всё же имелся.
Попытавшись изобразить некоторое равнодушие, я пожала плечами:
— Да ничего я не ждала. Просто подумала, что ты должна была знать моего прадеда. Вот и спросила… — И закончила с весьма глубокомысленным видом: — Нужно знать свои корни.
Прасковья закивала головой. Казалось, она приняла правила и стала мне подыгрывать. Проговорила наставительно:
— Правильно, дитятко… Корни свои знать надобно. А то нонешняя-то молодёжь словно Иваны, не помнящие родства, живёт.
Она досадливо покачала головой. При этом в её глазах вовсю резвились весёлые чертенята.
Я решила, что теперь пришла моя пора перейти в лёгкое наступление. Покрутила чашку с остывшим отваром в руках и, не глядя на хозяйку, спросила:
— Так зачем ты меня звала-то? Неужто просто чайку попить? — И, резко подняв взгляд, глянула прямо в синие глаза знахарки.
Прасковья дёрнула краешком губ, что означало скрытую усмешку, и протянула немного нараспев:
— Не только…
После небольшой паузы, в течение которой я успела сосчитать медленно до десяти, она спросила:
— Тебе Евдокия что-нибудь оставляла перед своей смертью?
Я слегка оторопела. Вот это вопрос так вопрос! Всем вопросам вопрос! Такого я даже при всей своей небогатой фантазии от неё не ожидала. Несколько секунд я с глупым видом хлопала на неё ресницами. А потом недоумённо проблеяла:
— Что ты имеешь в виду под «оставляла»? Она нам с Зойкой дом оставила…
Прасковья фыркнула:
— Я не вещи имею в виду! Наставления. Она говорила тебе что-нибудь такое, чего ты до этого не знала?
Я даже головой потрясла. Они что, все сговорились, что ли?! Какие такие «наставления», о которых я не знала? Тьфу ты! Я совсем запуталась!
Прасковья терпеливо ждала, пока мысли в моей голове встанут в нужном порядке. Взгляд её глубоких синих глаз был серьёзен и внимателен.
Я тяжело вздохнула. Ответила осторожно:
— Если ты имеешь в виду что-нибудь эдакое, таинственное, то нет, не говорила. — Я смущённо замолчала, задумчиво поковыряла пальцем сучок на столе и продолжила немного виновато: — Когда бабушка умирала, меня рядом не было. Я бегала за колодезной водой — она попросила.
У меня слегка перехватило горло. Я чуть кашлянула, поспешно глотнула из чашки остатки чая и закончила тихо:
— Меня не было с ней всего несколько минут. А когда я прибежала обратно, она уже умерла. А Зойка рыдала, стоя на коленях возле кровати.
Я старательно отвела глаза и стала смотреть в окно. На калиновый куст прилетела птичка и стала увлечённо клевать красные ягоды. Хорошо быть птичкой. Я горько усмехнулась своей дурацкой мысли.
Вспоминать о бабушкиной смерти было для меня мучительно.
Прасковья как-то по-старушечьи покивала головой, скорбно поджав губы, а потом пробормотала себе под нос:
— А-а-а… Значит, рядом с Евдокией в тот момент была Зойка…
Она проговорила это так многозначительно, что меня зацепило. Остро глянув на знахарку, я слегка вскинулась:
— Что ты этим хочешь сказать? Что бабушка что-то такое сказала Зойке, а та мне ничего не передала? Так, по-твоему, получается?
Прасковья грустно улыбнулась краешком губ и ответила не очень понятно:
— Получается, получается… Значит, не зря она прибежала. Похоже, началось. — Тяжело вздохнула, сокрушённо покачав головой, и продолжила ещё загадочнее: — Ох, грехи мои тяжкие… Не ожидала я, что так скоро. А ведь все признаки были, все предупреждения. Верить не хотела…
И опять вздохнула, погружённая в какие-то свои, понятные только ей одной мысли.
На меня знахарка не смотрела вовсе.
А я начала наполняться раздражением. Из её странного бормотания я уловила только одно: Прасковья знала про Зойку что-то такое, чего не знала я. Мало того, что это было обидно, так ещё больше запутывало меня в паутине каких-то тайн и недосказанностей.
Я твёрдо намеревалась не выходить из этого дома, пока не узнаю всего. Чего «всего» — пока ещё не осознавала до конца. Но и дураку было понятно, что за всем этими вздохами, да взглядами, скрывается какая-то тайна. А ещё я была уверена, что старая знахарка эту тайну знает.
Намереваться-то я намеревалась, но как отнесётся к такому моему решению сама Прасковья, было неизвестно. Вот возьмёт да и упрётся. Скажет, мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. И что? Я её пытать начну?
Подобная мысль даже при всём моём смятении показалась не только неразумной, но и дурацкой. Воображение мне тут же нарисовало картину: я привязываю Прасковью к лавке и раскаляю в печи кочергу.
Не сдержавшись, я фыркнула.
Прасковья тут же вскинулась. Глянула на меня с вороньим прищуром и с печалью в голосе спросила:
— Весело тебе?
И тут уж я не сдержалась. Выпалила, глядя с нескрываемой обидой на неё:
— Конечно! А чего бы мне не веселиться? Сестра явилась как снег на голову и врёт напропалую, ты какими-то загадками говоришь. А я чувствую — что-то назревает. И это «что-то» ничего хорошего с собой не несёт. А я как тот дурачок, что возле церкви на паперти подаяния просит. Хожу с протянутой ладошкой, а меня всяк только пинает да гонит! И что мне прикажешь делать? Только веселиться и остаётся!
И я, сердито насупившись, стала демонстративно опять смотреть в окно.
Прасковья тяжело вздохнула и уже безо всякой витиеватости проговорила:
— Не гоношись, дитятко…
Я презрительно фыркнула на «дитятку», но промолчала. Разумеется, это не прошло незамеченным для знахарки, но она не сменила тона, а только чуть неодобрительно качнула головой и продолжила:
— Говорю так, потому как не имею права говорить по-другому. Тайна сия не токмо моя. Но вас с сестрой коснуться может. Чую я, наворотила твоя Зойка дел, а вот как расхлёбывать будет — никому не ведомо. Конечно, может статься, что и мимо буря пронесёт, но готовым надо быть ко всему. Хотя, если судить по всему – это вряд ли. Так что ты ходи да оглядывайся.
Я хмыкнула:
— Ну и что из всего тобой сказанного я должна понять? Может, тогда уж сразу — в тайгу да зарыться поглубже?
Я пыталась сказать это с иронией, а получилось как-то трагично, почти отчаянно.
Прасковья, грустно глядя на меня, ответила:
— А как хочешь, так и понимай. Ты девка умная. А более я сказать тебе ничего не могу. И так уже лишнего наболтала.
Я только головой покачала в досаде. Если это называется «наболтала», то что тогда про меня говорить?