Я стою босиком на холодном кафеле, и это единственное, что не даёт мне взлететь на потолок от ярости. Рука моя сжимая половник. В кастрюле булькает овсянка на воде. Вторая, на молоке, для детей, уже остывает на соседней конфорке.
— Я же сто раз говорила: без соли, — голос Галины Петровны режет утреннюю тишину, как нож по стеклу. Она стоит в проёме кухни, кутаясь в халат, и смотрит на меня с таким выражением, будто я собираюсь её отравить.
— Там щепотка, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получается. В горле стоит ком.
— Щепотка? А у меня от этой щепотки ноги отекают! Ты вообще слушаешь, что я говорю? Или ты только себя слушаешь?
Я медленно поворачиваюсь. Тяжёлый живот мешает, и это движение даётся с трудом. Я смотрю на неё — поджатые губы, прищуренные глаза, руки, сложенные на груди. Она ждёт. Ждёт, когда я снова уступлю, сварю новую, вылью эту, начну угождать.
— Галина Петровна, — говорю я тихо, — если вы не хотите есть то, что я готовлю, можете приготовить сами. Плита работает, крупа в шкафу.
Тишина. Она смотрит на меня, как на восставшую прислугу. Потом медленно, с достоинством оскорблённой королевы, проходит к столу, садится и произносит:
— Я семь лет тебе мамой называюсь. А ты мне «Галина Петровна». Ну-ну.
— Мама, — поправляю я себя, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я хотела сказать, мама. Но сути это не меняет. Я готовлю для всей семьи. Если вам не подходит, пожалуйста, возьмите готовку на себя. Мне скоро рожать, и я не могу больше вести два отдельных меню.
— Ах, значит, вот как? — её голос становится тоньше, почти прозрачным. Она поднимает глаза к потолку, будто призывая в свидетели кого-то свыше. — Я тебе квартиру отдала. Всё, что у меня было, вложила в этот дом. Думала, семья, дети… А теперь меня хотят выжить голодной смертью.
— Никто вас не выживает! — я уже не сдерживаю громкость. Кастрюля с овсянкой летит в раковину. Плеск. Грохот. На пол капает белая каша.
— Что здесь происходит? — в кухню влетает заспанный Сергей. Он в одних трусах, волосы торчат в разные стороны. Он переводит взгляд с меня на мать, с матери на меня.
— Твоя жена меня чуть не убила, — спокойно заявляет Галина Петровна. — Кинулась с кастрюлей. Я еле увернулась.
— Это ложь! — кричу я. Голос срывается. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как малыш начинает беспокойно ворочаться. — Я просто поставила кастрюлю в раковину! Она провоцирует меня с самого утра!
— Я? Я провоцирую? — свекровь медленно встаёт, держась за сердце. — Я тут на стенку лезу, чтобы вам помочь, детей твоих нянчу, а ты…
— Вы не нянчите детей! — перебиваю я. — Вы сидите в своей комнате и смотрите телевизор! Вы даже Мишку из сада ни разу не забрали! Вы не вынесли мусор за семь лет! Вы ни разу не подмели пол! Вы…
— Лена, прекрати! — рявкает Сергей. Он никогда не кричит на меня. Никогда. Но сейчас его лицо красное, жилы на шее вздулись.
— Не смей на меня орать! — поворачиваюсь я к нему. — Ты хоть раз заступился за меня перед своей матерью? Хоть раз сказал ей: «Мама, хватит, Лена устаёт»? Нет! Ты сидишь в своём кабинете, уткнувшись в компьютер, и делаешь вид, что ничего не происходит!
— Серёженька, не надо с ней спорить, — вкрадчиво говорит Галина Петровна, кладя руку ему на плечо. — У неё гормоны, беременность. Она не понимает, что говорит. А у меня сегодня давление… от этого крика.
— У меня нет гормонов! У меня есть глаза и голова! — я чувствую, как слёзы текут по щекам, но это слёзы злости, а не слабости. — Я не хочу больше жить в этой психушке! Я не хочу каждое утро выслушивать про соль, про печень, про зубы! Если тебе не нравится моя еда — иди на рынок и купи то, что тебе нравится! Или переезжай туда, где тебя будут кормить по твоему рецепту!
Сергей делает шаг ко мне, но Галина Петровна вдруг охает, хватается за стену.
— Мне плохо… — шепчет она. — Воздуха… Серёжа, открой окно…
Сергей бросается к ней. Я стою, смотрю, как он усаживает её на стул, как машет на неё газетой, как она тяжело дышит, но при этом успевает бросить на меня быстрый, торжествующий взгляд.
Меня тошнит. Я выхожу из кухни, натыкаюсь в коридоре на испуганного Мишку. Ему четыре. Он в пижаме, сжимает в руках плюшевого зайца, глаза огромные.
— Мама, ты кричала на бабушку? — тихо спрашивает он.
Я приседаю, насколько позволяет живот, обнимаю его.
— Прости, малыш. Я не должна была кричать. Иди завтракать, папа тебе нальёт каши.
— А бабушка плачет, — сообщает он.
Я заглядываю в кухню. Галина Петровна действительно плачет — мелко, надрывно, уткнувшись в плечо сына. Сергей гладит её по голове, как маленькую, и смотрит на меня. В его взгляде — боль, растерянность, но главное — обвинение. Он обвиняет меня. Потому что я нарушила хрупкий мир, который мы выстроили ценой моего здоровья, моего времени, моей жизни.
Я ухожу в спальню, закрываю дверь, ложусь на кровать. Живот снова каменеет. Я боюсь. Боюсь не за себя, за ребёнка. Если я сейчас начну рожать раньше срока — что тогда? Кто будет заниматься старшими? Кто будет готовить отдельную еду для свекрови? Сергей? Он не умеет даже яичницу жарить.
В соседней комнате тихо. Я слышу только приглушённые голоса и звон посуды — Сергей, видимо, моет тарелки. Впервые за семь лет.
Я лежу, смотрю в потолок и вспоминаю, как всё начиналось.
Семь лет назад
Участок мне достался от деда. Пятнадцать соток в хорошем месте, почти в черте города. Я тогда только вышла замуж, жили мы в двушке Галины Петровны. Она занимала одну комнату, мы — другую. В проходной гостиной стоял диван, на котором спали, когда приезжали гости. Туалет был один на троих. Ванная — тоже. Я научилась мыться за пять минут, потому что за дверью всегда кто-то ждал.
— Надо строить дом, — сказал Сергей однажды вечером. — У тебя же есть земля.
— Денег нет, — ответила я.
— А если продать квартиру мамы?
Я помню, как замерла. Квартира была единственным, что осталось у Галины Петровны после смерти мужа. Она сама тогда предложила:
— А что мне одной в двушке? С вами поеду. Внуков нянчить буду, хозяйство вести. Вместе веселее.
Я поверила. Я действительно поверила, что мы будем одной семьёй. Что она будет помогать. Что мы поделим обязанности. Я была наивной дурочкой, которой хотелось большого дома, сада, места для детей.
Мы продали квартиру, добавили свои накопления — небольшие, но они были. Взяли кредит. Строились два года. После постройки были ещё кое-какие доделки уже своим силами. Я таскала доски, месила раствор, красила стены, когда Сергей был на работе. Галина Петровна тогда была помоложе, она действительно помогала: сидела с Сашей, который только родился, готовила обеды. Не отдельные, а общие. Всё было хорошо.
Первый звонок прозвенел, когда мы въехали.
— Леночка, а почему суп такой жирный? — спросила она, отодвигая тарелку. — У меня после него желчный пузырь болит.
— Я положила обычное количество масла, — растерялась я.
— А для меня надо отдельно. Я же старенькая, мне нельзя.
Я тогда посмеялась, подумала, что это причуда. Сварила ей суп на воде. Потом она сказала, что хлеб у меня слишком свежий, от него у неё изжога. Я стала покупать вчерашний. Потом — что молоко вредно для печени, и кашу ей надо на воде. Потом — что помидоры вызывают аллергию, а я положила их в салат. Потом — что мясо слишком жёсткое, а рыба — костлявая.
Постепенно я начала готовить для неё отдельно. Сначала это занимало полчаса в день. Потом час. Потом два.
— Ты же дома сидишь, — говорил Сергей, когда я жаловалась. — Тебе не сложно.
— А уборка? А стирка? А дети?
— Ну, мама же помогает с детьми.
— Когда? Она играет с ними полчаса в день, пока я мою полы. И всё.
— Не преувеличивай.
Я переставала жаловаться. Замолкала. Делала вид, что всё нормально. Потому что внутри, где-то глубоко, я уже знала: если я начну этот разговор всерьёз, мне придётся выбирать. А выбора у меня не было. Дом был построен на моей земле, но в нём были её деньги с квартиры и наш кредит. Я чувствовала себя должницей.
Настоящее время. Спустя час после скандала
В дверь спальни тихо стучат. Я не отвечаю. Сергей заходит без приглашения, садится на край кровати. Он уже одет, волосы зачёсаны, но лицо серое, осунувшееся.
— Лен, — говорит он тихо. — Ты как?
— Прекрасно. В полном восторге.
— Не надо сарказма. Я понимаю, ты устала. Но с мамой нельзя так. У неё сердце.
— У меня тоже сердце, Серёжа. И оно разрывается каждый день. Ты не видишь, что ли? Я уже не человек. Я функция.
— Не говори ерунды.
— Я не говорю ерунды. — Я сажусь на кровать, смотрю ему прямо в глаза. — Давай посмотрим правде в глаза. Твоя мать не помогает. Она требует обслуживания. Она привередлива, эгоцентрична и не собирается ничего менять. Я готовлю ей отдельно, потому что у неё «проблемы с поджелудочной», «печень», «зубы». Ты знаешь, сколько времени я трачу на её меню? Я встаю в шесть утра, чтобы сварить ей кашу на воде, пока дети спят. Потом варю детям. Потом она просыпается, пробует и говорит, что я пересолила. Или недосолила. Или что овсянка комочками. Или что яйцо слишком жёсткое.
— Она старая, Лен.
— Я не нанималась в сиделки! Я вышла замуж, чтобы быть женой, матерью, а не домработницей для твоей матери! И у нас скоро третий ребёнок! Ты представляешь, что будет, когда я рожу? Я должна буду кормить грудью, вставать по ночам, возиться с младенцем, забирать из сада Мишку, водить Сашу на тренировки, и при этом варить три каши на завтрак? Ей, тебе, детям?
Сергей молчит. Я вижу, как его кадык ходит вверх-вниз.
— Мы можем нанять повара, — неуверенно предлагает он.
— Ты серьёзно? У нас кредит за стройку, мы едва сводим концы с концами. А ты предлагаешь нанять повара, который будет готовить для твоей матери по индивидуальному меню? Где деньги?
— Я не знаю, — он закрывает лицо руками. — Я не знаю, что делать. Я между вами как между молотом и наковальней.
— Нет, Серёжа. Ты не между. Ты — на её стороне. Всегда был.
Он поднимает голову, смотрит на меня с болью:
— Это неправда.
— Правда. Когда она говорит, что я её чуть не убила кастрюлей, ты не спросил, что произошло на самом деле. Ты поверил ей. Когда она жалуется на сердце, ты бежишь к ней, а я остаюсь одна с детьми, с этой чёртовой кухней, с этой жизнью, которая меня убивает. Ты никогда, слышишь, никогда не сказал ей: «Мама, хватит, Лена делает всё что может, если не нравится — приготовь сама». Никогда!
— Она не может готовить! У неё давление!
— А я могу? Я беременная, у меня гипертонус, спина отваливается, но я каждый день стою у плиты по четыре часа! Потому что если я не приготовлю — никто не приготовит! Ты? Ты даже макароны сварить не умеешь!
Сергей встаёт, подходит к окну. Спина у него напряжённая, плечи опущены.
— Что ты предлагаешь? — глухо спрашивает он.
Я делаю глубокий вдох. Внутри всё дрожит, но я должна. Должна сказать.
— У меня есть вариант. Мы можем купить ей комнату.
Он резко оборачивается. Глаза сузились.
— Что?
— Комнату. В общежитии, в малосемейке. Недалеко отсюда. За материнский капитал.
— Ты с ума сошла, — выдыхает он.
— Я не сошла. Послушай. Ребёнку нет трёх лет, маткапитал мы всё равно не можем потратить на что-то другое, кроме жилья или образования. Мы возьмём комнату, оформим на тебя или на меня. Она будет жить отдельно, но рядом. Я буду привозить ей продукты, помогать с уборкой раз в неделю, оплачивать коммуналку. Но она будет сама себе хозяйка. Сможет готовить то, что хочет. Сможет жить по своему режиму. И мы, наконец, перестанем душить друг друга в этом доме.
— Ты хочешь выгнать мою мать, — его голос превращается в сталь. — Ты хочешь вышвырнуть её из дома, который строился на её деньги.
— Не на её деньги. На наши общие. И на моей земле, Серёжа. Это моя земля. Мне её дед оставил. Я могла бы продать её, построить себе маленький дом, жить спокойно. Но я поверила в нашу семью. Я вложила всё, что у меня было, в этот дом. А теперь я не чувствую себя в нём хозяйкой. Я чувствую себя прислугой.
— Она не переживёт этого, — говорит он, качая головой. — Она будет одна. Она старая.
— Она будет в десяти минутах езды. Мы будем навещать её каждый день. Но у неё будет своя территория. И у нас — своя. Это спасёт нашу семью, Серёжа. Потому что если мы продолжим жить так, как живём сейчас, я…
Я замолкаю. Слёзы душат меня.
— Что — ты? — он подходит ближе.
— Я не знаю, что я сделаю. Я на грани. Я боюсь, что когда родится третий, я просто сломаюсь. Или возненавижу всех вас. Или сделаю что-то, о чём пожалею.
Сергей садится рядом, обнимает меня. Я чувствую его тепло, его запах, его дыхание. Он молчит долго. Потом тихо говорит:
— Это будет катастрофа. Если мы ей предложим, она закатит скандал. Она скажет, что мы её бросаем. Она позвонит всем родственникам, они нас осудят. Тётя Галя из Саратова скажет, что я не сын, а…
— А что важнее? Мнение тёти Гали или наша семья? Наши дети, которые каждое утро видят, как мама и бабушка ссорятся? Мишка сегодня спросил: «Мама, ты почему кричала на бабушку?» Ты хочешь, чтобы они росли в этом аду?
— Я не хочу, чтобы они росли без бабушки.
— Они не будут без бабушки. Она будет приходить в гости. Мы будем ездить к ней. Но она перестанет быть центром нашей жизни. Она перестанет диктовать, что нам есть и как жить.
Он молчит. Я чувствую, как внутри него идёт борьба. Я знаю его: он никогда не пойдёт против матери открыто. Но если я не нажму сейчас, мы так и будем жить в этом болоте, пока я не превращусь в тень.
— Давай подождём, — наконец говорит он. — Родим третьего, встанем на ноги, а потом…
— Нет! — я отстраняюсь. — Не потом. Сейчас. Пока я ещё могу что-то решать. Пока я не родила. Потом будет поздно. Я буду привязана к младенцу, у меня не будет сил даже думать об этом. Ты же знаешь.
— Лена, мы не можем сейчас тратить деньги, сама говорила.
— Мы можем. Маткапитал — это семьсот тысяч. Комната в малосемейке стоит миллион двести. Остальное — ипотека на десять лет. Платёж будет небольшой. Мы справимся. Я готова экономить на всём. Я не буду покупать новую одежду, не буду ходить в кафе, не буду… Я готова на всё, лишь бы получить свою жизнь обратно.
Сергей смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я вижу в его глазах сомнение, страх, но где-то там, на самом дне, мелькает что-то ещё. Понимание? Облегчение? Может быть, он тоже устал. Может быть, он тоже хочет, чтобы всё это кончилось.
— Я подумаю, — говорит он. — Дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю. Неделю.
— Неделя. Хорошо. Но, Серёжа… Если ты не решишься, я решу сама. Я пойду в банк, возьму ипотеку на себя. И мы съедем. Я и дети. А ты оставайся здесь с мамой. Будешь готовить ей кашу на воде.
Он бледнеет.
— Ты не сделаешь этого.
— Сделаю. Потому что я больше не могу. Я выбираю жизнь. Свою жизнь и жизнь своих детей.
Он встаёт, молча выходит. Я слышу, как он идёт на кухню, как открывает холодильник, как наливает воду в стакан. Потом долгая тишина.
Я остаюсь одна. Кладу руку на живот. Малыш толкается, и я чувствую, как по щеке скатывается слеза.
— Потерпи, маленький, — шепчу я. — Мама что-нибудь придумает.
Два дня спустя
Суббота. Сергей уехал на объект, сказал, что нужно сдать отчёт. Я не верю — отчёты он сдаёт в понедельник. Просто не хочет быть дома. Я его понимаю, но легче от этого не становится.
Галина Петровна после того скандала ведёт себя тихо. Она не разговаривает со мной, только кидает короткие фразы: «Доброе утро», «Спасибо», «Спокойной ночи». Я знаю, что это затишье перед бурей. Она копит. Она ждёт удобного момента, чтобы нанести удар.
Сегодня она вышла из комнаты только к обеду. Я накрыла на стол — общий суп, хлеб, салат. Она села, посмотрела на тарелку и спросила:
— А для меня есть что-нибудь?
— Это общий суп, Галина Петровна. На курином бульоне, без острого.
— Я не хочу куриный.
Я глубоко вздыхаю.
— Я сварила отдельно. В маленькой кастрюле. Овощной.
Я иду к плите, наливаю ей суп. Ставлю перед ней. Она пробует.
— Соли мало.
— Вы же просили без соли.
— Я просила не пересаливать. А это вообще пресное. Разве так трудно положить чуть-чуть?
Я сжимаю зубы. Считаю до десяти. Мишка и Саша уже съели свои порции, убежали играть. Мы одни.
— Мама, — говорю я, садясь напротив. — Нам нужно поговорить.
Она поднимает глаза. В них — настороженность, но также и какое-то странное удовлетворение. Она ждала этого.
— О чём?
— О нашей жизни. О том, как мы живём.
— А что не так? Живём хорошо. Дом большой, дети здоровые…
— Я устала, мама. Я очень устала.
— Я тоже устала, — быстро отвечает она. — Я старенькая, мне трудно. Но я стараюсь помогать.
— Чем вы помогаете? — спрашиваю я спокойно. — Давайте честно. Вы сидите в своей комнате, смотрите телевизор. Иногда выходите поиграть с детьми на полчаса. Вы не готовите, не убираете, не стираете, не ходите в магазин. Я делаю всё. И мне скоро рожать.
— Я не просила тебя рожать третьего, — холодно говорит она. — Это вы с Серёжей решили.
— Да, мы решили. И это наш ребёнок, и я рада, что он будет. Но я не могу одновременно готовить для вас отдельную еду, ухаживать за двумя детьми, вести дом и вынашивать третьего.
— Так не готовь отдельно. Я буду есть то, что все.
Я смотрю на неё с удивлением.
— Вы сами сказали, что не хотите куриный суп.
— Ну, иногда можно. Я потерплю.
— Но вчера вы сказали, что у вас зубы болят от моей еды.
— Зубы у меня болят от всего, — она отодвигает тарелку. — Ты хочешь, чтобы я ушла из дома, да?
Сердце пропускает удар. Она прочитала мои мысли или просто догадалась?
— Я хочу, чтобы мы нашли решение, которое устроит всех, — осторожно говорю я.
— Решение? — её голос становится высоким, почти истеричным. — Я знаю это решение. Ты хочешь выкинуть меня на улицу. Как старую кошку.
— Никто вас не выкидывает. Мы хотим…
— Кто это мы? Ты и Серёжа? Ты ему уже промыла мозги?
— Мама, пожалуйста, давайте спокойно…
— Я не буду спокойно! — она вскакивает, стул падает на пол. — Я отдала вам свою квартиру! Всё, что у меня было! Я верила, что мы семья! А ты… ты всегда меня ненавидела!
— Я вас не ненавижу, — говорю я, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я просто хочу, чтобы вы перестали меня эксплуатировать!
— Эксплуатировать? — она смотрит на меня, как на умалишённую. — Я тебя эксплуатирую? Да я… я… — она хватается за сердце, делает шаг назад, натыкается на стену. — Серёжа! Серёжа!
— Его нет, — говорю я устало. — Он уехал.
Она смотрит на меня с ужасом. Я понимаю, что она чувствует. Она одна, без защиты. И я — враг.
— Я не буду с тобой разговаривать, — говорит она, поднимая стул. — Я буду говорить с сыном.
Она уходит в свою комнату, громко хлопает дверью.
Я сижу на кухне одна. Смотрю на недоеденный суп, на разбросанные по столу крошки, на грязную кастрюлю. В ушах звенит от напряжения.
В комнате раздаётся звук телефона — она звонит Сергею. Я слышу приглушённый голос, потом всхлипывания, потом долгий монолог. Я не разбираю слов, но знаю каждое из них. «Твоя жена меня обижает». «Она хочет меня выгнать». «Я старая, больная, никому не нужна». «Ты обещал, что мы будем жить вместе».
Я закрываю глаза. Всё идёт по худшему сценарию.
Час спустя
Сергей приезжает. Я слышу, как хлопает дверь машины, как он быстро проходит в коридор, как его шаги направляются сначала в комнату матери. Там тихие голоса, звук закрытой двери.
Я жду. Сижу на диване в гостиной, смотрю в одну точку. Дети играют на веранде, слава богу, не слышат.
Через полчаса Сергей выходит. Лицо красное, глаза злые.
— Ну, ты довольна? — говорит он, не глядя на меня.
— Чему я должна быть довольна?
— Ты довела её до сердечного приступа.
— Какого приступа? Она вышла от меня своими ногами, полчаса говорила по телефону, а потом хлопнула дверью. Какой приступ?
— Она говорит, что у неё давит в груди. Я измерил давление — сто шестьдесят.
— У неё всегда давление сто шестьдесят, когда она не хочет что-то делать.
— Ты… — он делает шаг ко мне, сжимает кулаки. Я впервые вижу его таким. Внутри всё леденеет. — Ты вообще человека в себе видишь? Это моя мать! Она меня родила!
— А я рожаю твоего ребёнка! — я встаю, не уступая. — И если ты сейчас поднимешь на меня руку, можешь идти к своей матери навсегда!
Он замирает. Кулаки разжимаются. Он отворачивается, бьёт ладонью по стене.
— Я не знаю, что мне делать, — шепчет он. — Вы меня разрываете на части.
— Я не знаю, что мне делать, — шепчет он. — Вы меня разрываете на части.
— Тогда давай решать как взрослые люди. Без истерик. Без давления. Давай сядем и поговорим втроём.
— Втроём? Она не захочет.
— Тогда ты поговори с ней сам. Объясни, что мы не можем больше так жить. Что нам нужно пространство. Что мы не выгоняем её, а предлагаем другой вариант.
— Она не согласится.
— Ты даже не попробовал.
Он молчит. Я вижу, как он колеблется. Потом тихо говорит:
— Дай мне пару дней. Я сам с ней поговорю.
— Когда?
— На этой неделе.
— Серёжа, мы уже говорили про неделю. Ты тянешь.
— Я не тяну. Мне нужно подготовиться. Ты же знаешь, она… она воспринимает всё в штыки.
— А если я сама с ней поговорю?
— Только через мой труп, — жёстко говорит он. — Ты её убьёшь своим разговором.
— Или она меня, — усмехаюсь я горько.
Он подходит, обнимает меня. Я чувствую, как он дрожит.
— Лен, я люблю тебя. И я люблю маму. Я не хочу выбирать.
— А придётся, — тихо говорю я. — Рано или поздно. Потому что если ты не выберешь меня, я выберу себя сама. И ты потеряешь нас всех.
Он прижимает меня сильнее. Я чувствую, как малыш внутри меня пинается, будто говорит: «Я здесь, я с тобой».
— Я попробую, — шепчет Сергей. — Я правда попробую.
Неделя спустя
Они разговаривали три часа. Я сидела на веранде, пила чай с мятой, чтобы успокоить нервы, и слушала, как за закрытой дверью то взлетает, то затихает её голос. Сергей говорил тихо, спокойно, я почти не слышала его слов.
Когда дверь открылась, Галина Петровна вышла с опухшим лицом, прошла мимо меня, не глядя, и ушла в свою комнату. Сергей вышел следом, сел рядом.
— Ну? — спросила я.
— Она не согласна, — сказал он. — Но согласилась подумать.
— Это уже прогресс.
— Она сказала, что ей стыдно перед родственниками. Что все скажут, что сын выгнал мать.
— А ты сказал, что мы не выгоняем, а предлагаем ей собственное жильё, где она будет полноправной хозяйкой?
— Сказал. Она сказала, что это то же самое.
— А что насчёт еды? Ты сказал, что я больше не могу готовить отдельно?
— Сказал. Она сказала, что будет есть что дают.
Я усмехаюсь.
— И сколько это продлится? Неделю? Две? Пока у неё снова не заболит печень?
— Лен, дай ей время. Она напугана.
— Я тоже напугана, Серёжа. Я боюсь, что мы упустим момент, и я просто взорвусь.
Он берёт мою руку.
— Я нашёл комнату. В соседнем районе, в пятнадцати минутах езды. Малосемейка, семьсот тысяч материнского капитала, остальное — ипотека. Платёж — восемь тысяч в месяц. Мы потянем, если будем реже заказывать пиццу.
Я смотрю на него с удивлением.
— Ты уже искал?
— Да. Я тоже устал, Лен. Я не хочу, чтобы ты сломалась. И я не хочу, чтобы мои дети росли в атмосфере войны. Мама… она не злая. Она просто не умеет по-другому. Она всю жизнь жила одна после смерти отца, она боится одиночества. Но ты права — мы не можем продолжать в том же духе.
Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. Впервые за долгое время — не от злости, а от облегчения.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не благодари. Это только начало. Нам ещё предстоит уговорить её хотя бы посмотреть эту комнату. И, скорее всего, нам придётся её обставлять, ремонтировать, возить продукты каждый день, пока она не привыкнет. Это будет нелегко.
— Я знаю. Но это лучше, чем жить, как сейчас.
Он кивает, сжимает мою руку.
— Я позвоню риелтору завтра. Посмотрим варианты.
Я прижимаюсь к нему, закрываю глаза. Внутри, под сердцем, малыш снова толкается, и я улыбаюсь.
— Знаешь, — говорю я тихо, — я, наверное, никогда не прощу себе, что согласилась на эту авантюру с домом. Я тогда думала, что строю дом для своей семьи. А построила клетку.
— Мы построили дом для нашей семьи, — поправляет он. — Просто забыли обсудить, как делить территорию. Но мы это исправим.
— Исправим, — соглашаюсь я.
Над нашим домом, построенным на моей земле, на её деньги и нашем кредите, занимается рассвет. Где-то за стеной спит женщина, которая боится одиночества. В соседней комнате спят наши дети. А внутри меня растёт третий, который скоро появится на свет в этом доме, который мы всё-таки научимся делать настоящим домом. Для всех. Но на своих условиях.
Я знаю, что битва ещё не окончена. Впереди разговор со свекровью, ипотека, переезд, слёзы, обиды. Но сегодня я чувствую, что мы сделали первый шаг. И это даёт мне силы.
— Серёжа, — говорю я, не открывая глаз.
— Мм?
— Спасибо, что выбрал меня.
Он молчит. Потом тихо отвечает:
— Я выбрал нас.
И этого достаточно.