В кофейне пахло ванилью и чужими разговорами. Нина Громова сидела у окна и смотрела, как по улице идут люди с зонтами, хотя дождя не было уже минут двадцать. Просто привычка. Люди держатся за привычные вещи даже тогда, когда они уже не нужны.
Галина Петровна опоздала на семь минут. Нина знала, что это намеренно. Свекровь всегда появлялась чуть позже назначенного времени, словно этими семью минутами давала понять: твоё время стоит меньше моего.
Она вошла в пальто горчичного цвета, с маленькой кожаной сумочкой, которую держала двумя руками перед собой. Шестьдесят лет, а выглядела на пятьдесят два. Нина всегда это отмечала и всегда злилась на себя за то, что отмечает.
- Ты заказала? - Галина Петровна не поздоровалась. Просто села, положила сумочку на соседний стул и посмотрела на чашку перед Ниной.
- Только себе. Не знала, будешь ли ты кофе.
- Я всегда пью кофе. Ты за семь лет этого не запомнила?
Нина подозвала официантку.
- Латте, пожалуйста. Большой, - сказала Галина Петровна, не глядя на меню. Потом посмотрела на Нину: - Ну и зачем ты меня позвала? Говори.
- Я хотела поговорить о квартире. Спокойно, без суда.
- Без суда? - Галина Петровна слегка приподняла брови. - Нина, ты же умная женщина. Должна понимать, что Алёша имеет право на долю. Семь лет. Семь лет совместной жизни - это не просто так.
- Квартира куплена на деньги моей бабушки. На наследство. Это мои личные средства, не совместно нажитое имущество.
- Ремонт делал Алёша. Дорогой ремонт. Дизайнерский. Стены, плитка, всё это стоит денег.
Нина подняла свою чашку и сделала маленький глоток. Кофе был уже чуть тёплым, но она почти не почувствовала вкуса.
- Галина Петровна, покраска стен - это не дизайнерский ремонт. Алёша покрасил стены в три комнаты в тёмно-серый цвет, потому что сам так захотел. Я просила его этого не делать.
- Он вложил душу в этот дом.
- Он вложил два баллона краски. Которые тоже купила я. - Нина поставила чашку и посмотрела в лицо свекрови. - Я оплачивала ипотеку каждый месяц. Семь лет. Одна. Квитанции есть. Банковские выписки есть. Всё есть.
Галина Петровна помолчала, пока официантка ставила перед ней большой стакан. Потом взяла трубочку, медленно размешала пену.
- Ты говоришь «я, я, я». А ведь это был его дом тоже. Он жил там. Я к нему приходила.
- Да, приходила. Каждые две недели в пятницу, без звонка.
- Я не обязана звонить сыну.
- Ты звонила Алёше. Но жила там я. - Нина почувствовала, как что-то сжимается у неё в горле, и решила говорить тише. Медленнее. - Галина Петровна, я не хочу воевать с вами. Я устала. Но я хочу, чтобы ты поняла: я не отдам эту квартиру. Не потому что я жадная. А потому что она моя. По документам, по деньгам, по всей логике.
- Логика в семье - не главное. Главное - совесть.
- Совесть? - Нина негромко повторила это слово, и оно прозвучало странно, как будто она произнесла его на незнакомом языке. - Хорошо. Давай поговорим о совести. Алёша ушёл к другой женщине. Не я его выгнала. Он собрал вещи и ушёл, пока я была на работе. Оставил записку на кухне. Записку. После семи лет.
- Он был несчастен.
- Я знаю.
Этот ответ, кажется, застал Галину Петровну врасплох. Она чуть замедлилась с трубочкой.
- Знаешь?
- Знаю. Он был несчастен, потому что привык, что всё само происходит. Что деньги появляются, ипотека платится, холодильник полный, а он может заниматься своим творчеством. Я думала, это временно. Что он найдёт себя. Семь лет думала.
- Ты его не поддерживала.
- Я его кормила, - сказала Нина очень ровно. - Буквально и в переносном смысле. Пока он искал себя в живописи, я работала главным бухгалтером на заводе. Вставала в половину седьмого. Возвращалась в восемь вечера. Варила суп. Потому что он не варил. Говорил, что это нарушает его творческий поток.
Галина Петровна отвела взгляд в окно.
- Это была ваша совместная жизнь. Вы оба делали выбор.
- Да. И теперь я делаю другой выбор. Я иду в суд, и я там выиграю. Я позвала вас сюда, чтобы сказать об этом лично. Не через адвоката.
- У тебя есть адвокат?
- Есть.
Галина Петровна медленно поставила стакан. Пена на латте уже осела.
- Нина. Ты помнишь, как я учила тебя делать его любимые котлеты? В первый год после свадьбы?
Нина помнила. Они стояли на маленькой кухне свекрови, и та объясняла, сколько лука нужно положить в фарш, и это было почти хорошо. Почти тепло.
- Помню.
- Значит, было хорошее.
- Было. Я не говорю, что не было. Я говорю о квартире.
Галина Петровна встала, взяла сумочку.
- Ладно. Раз ты так решила. Значит, встретимся в суде. - Она застегнула пальто. - И знай: я не отступлюсь. Алёша заслуживает справедливости.
- Я тоже, - сказала Нина.
Свекровь вышла. Нина осталась сидеть. Смотрела на недопитый латте напротив. На след от помады на трубочке. Попросила счёт, заплатила за обе чашки. Не потому что хотела. Просто так вышло.
На улице было прохладно и пасмурно. Она шла к остановке и думала о том, что три года назад в этой самой кофейне они с Алёшей отмечали её день рождения. Он подарил ей блокнот с золотым тиснением и сказал, что она должна записывать туда мысли. Она не записывала. Ей некогда было думать о себе. Она думала о ипотеке, о процентах, о том, хватит ли на коммунальные после очередной Алёшиной траты на холсты.
Блокнот до сих пор лежал в ящике тумбочки. Пустой.
Нину Громову в детстве называли серьёзной девочкой. Не в похвалу, просто констатировали факт. Она рано научилась читать, аккуратно складывала вещи, не любила шума. В школе хорошо давались цифры: она видела в них порядок, который редко встречался в живых людях. После школы поступила на экономический, потом нашла работу в крупной производственной компании, доросла до главного бухгалтера к двадцати восьми годам. Её там уважали за точность и за то, что она никогда не жаловалась.
С Алёшей Громовым она познакомилась на дне рождения общей подруги. Он рисовал акварель на веранде, и это выглядело так непохоже на всё, с чем она сталкивалась на работе, что она просто остановилась рядом. Алёша был красивым, лёгким, умел говорить так, будто всё вокруг интересно и важно. Через полгода они жили вместе.
Бабушка Нины умерла через два года после свадьбы. Оставила внучке небольшую квартиру в центре города и накопленные деньги. Квартиру продали, деньги добавили. Взяли ипотеку на новую, просторную, в хорошем районе. Нина оформила всё на себя: юрист подруги тогда мягко посоветовал это сделать, намекнув на то, что бабушкины деньги - это личное наследство, и лучше иметь чёткую картину. Алёша не возражал. Он вообще редко вникал в документы.
Ипотечный платёж был большим. Нина платила его каждый месяц. Алёша в первый год продал несколько картин каким-то знакомым и отдал Нине три тысячи, сказав, что это на общие расходы. Потом перестал продавать, потому что решил, что надо работать по-настоящему, серьёзно, не на заказ. Нина ждала. Работа стала тяжелее. Она научилась считать не только рабочие таблицы, но и домашние: сколько уходит на продукты, на коммунальные, на краски Алёши, на его курс по акварельной живописи в другом городе, на рамки для картин, которые он выставлял на местных выставках, где никто ничего не покупал.
Через пять лет она поняла, что устала. Не от него. Просто устала.
Через семь лет он собрал вещи и ушёл к женщине, с которой познакомился на той самой выставке, где никто ничего не покупал. Та женщина тоже рисовала. Понимала его.
Нина нашла записку на кухонном столе. Алёша написал, что это было непросто, что она замечательный человек, но между ними нет воздуха. Подпись - полное имя, Алексей Громов, как будто она могла не узнать почерк.
Она сложила записку, положила в ящик стола и пошла на работу. Там никто ничего не заметил.
К адвокату Нина обратилась не сразу. Сначала думала, что всё решится само. Алёша уйдёт, они всё оформят тихо, она заберёт квартиру, он возьмёт мольберт и несколько холстов. Так и должно было быть. Но через три недели позвонила Галина Петровна и сказала, что Алёша имеет право на половину имущества, потому что закон есть закон.
- Но квартира куплена на моё наследство, - сказала тогда Нина.
- Это надо доказать. Удачи тебе, - ответила Галина Петровна и положила трубку.
Нина открыла интернет и начала читать про раздел имущества при разводе. Через два часа ей стало ясно, что ситуация не такая простая, как казалось. Совместно нажитое имущество, доля в квартире, ипотека, личное имущество - всё это переплеталось в такие узлы, что самой не распутать. Она нашла несколько адвокатских контор в городе и выбрала ту, где на сайте не было фотографий в золотых рамках и обещаний стопроцентного результата.
Адвоката звали Михаил Донников. Сорок два года, невысокий, с залысинами, в очках с тонкой оправой. Принял её в небольшом кабинете, где на столе были стопки папок и стакан с карандашами. Никаких дипломов в рамках, никакого пафоса. Только электрический чайник на подоконнике и кактус в горшке.
- Рассказывайте, - сказал он и взял ручку.
Нина рассказала. Подробно, без пауз. Про наследство, про ипотеку, про платежи, про краску, которую свекровь называла дизайнерским ремонтом. Донников слушал, иногда что-то записывал, не перебивал.
- Документы на квартиру у вас?
- Да. Всё на моё имя.
- Договор купли-продажи, свидетельство о праве на наследство, договор ипотеки?
- Всё есть.
- Выписки по счёту, откуда платилась ипотека?
- Есть. Я плачу с одного счёта, он только мой. Алёша к нему никогда не имел доступа.
Донников кивнул и что-то подчеркнул.
- Это очень хорошо. Это ваш главный аргумент. Если первоначальный взнос можно отследить до наследства, и все ипотечные платежи шли с вашего личного счёта, квартира с большой вероятностью будет признана вашим личным имуществом. Но нужно всё собрать аккуратно.
- А ремонт? Свекровь говорит про дизайнерский ремонт.
Донников чуть приподнял брови.
- Расскажите подробнее.
- Алёша покрасил стены в гостиной, в спальне и в кабинете в тёмно-графитовый. Ему нравилось. Я не была в восторге, но не стала спорить. Краску он выбирал сам. Я платила за неё. Это всё.
- Чеки есть?
- Нет. Это было три года назад. Но у меня есть смс из магазина. И переписка, где он просит меня перевести деньги на краску.
- Отлично. - Донников написал что-то крупными буквами. - Значит, ремонт за счёт ваших средств. Компенсация тут не положена. Если бы он вкладывал собственные деньги - другой разговор. Но без доказательства его расходов это не работает.
Нина выдохнула. Первый раз за несколько недель.
- То есть у меня есть шанс?
- Хороший шанс. Не стопроцентный, в судах никогда нет стопроцентных гарантий. Но материальная база сильная. Работать будем.
Выходя из кабинета, Нина почувствовала что-то странное. Не радость. Скорее твёрдость под ногами. Как будто пол наконец-то перестал быть ненадёжным.
Дома она прошла в гостиную и остановилась посреди комнаты. Тёмно-графитовые стены. Алёша говорил, что это создаёт атмосферу. Нина всегда включала верхний свет, потому что от этих стен было темно. Она любила светлые помещения, но никогда не говорила об этом вслух - не хотела расстраивать.
Мольберт стоял у окна. Алёша, уходя, взял не все холсты: несколько незаконченных оставил, сказал, что заберёт потом. Не забрал. Прошло уже два месяца.
Нина взяла один холст и поставила его лицом к стене. Потом подумала и сделала то же со вторым.
Следующие несколько недель были наполнены бумагами. Нина собирала выписки, делала копии, находила старые смс и распечатывала переписку. Донников говорил ей, что собирать нужно всё подряд, даже то, что кажется незначительным. Она встречалась с ним раз в неделю, в том же кабинете с кактусом. Иногда они пили чай, и Донников объяснял ей, что происходит в судебной практике по подобным делам.
- Часто бывает, что суд встаёт на сторону того, кто хуже говорит, но лучше документально подкреплён, - сказал он однажды. - Документы не врут. Люди врут. Документы нет.
- А свекровь хорошо говорит, - заметила Нина.
- Это её право. Пусть говорит. Нам нужны бумаги.
Он произносил это без снисхождения, просто как факт. Нина ценила это. Она привыкла работать с фактами. Цифрами. Выписками. Это был её язык.
Алёша позвонил один раз, через месяц после ухода.
- Нина, мама говорит, что ты нанял адвоката.
- Нина наняла адвоката, - поправила она. - Да, нняла.
- Зачем? Мы же взрослые люди. Можно поговорить.
- Мы уже пробовали разговаривать. В кофейне. С твоей мамой.
- Нина, квартира... мама считает, что я имею право хотя бы на часть. Мы же столько лет вместе.
- Алёша, скажи мне честно: ты когда-нибудь платил ипотеку? Хотя бы раз?
Пауза.
- Ты зарабатывала больше.
- Это не ответ на мой вопрос.
- Ну, не платил. Но я же...
- Что?
Снова пауза. Более долгая.
- Я вкладывал по-другому. Морально.
Нина закрыла глаза. Подышала.
- Алёша. Я не злюсь на тебя. Серьёзно. Но морального вклада в банковских выписках нет. Там есть только цифры. И все они мои. Пусть адвокаты разговаривают.
- Мама расстроена.
- Я тоже расстроена. Это развод. Тут все расстроены.
Он помолчал ещё немного и сказал, что перезвонит. Не перезвонил. Зато позвонила Галина Петровна и сообщила, что подала исковое заявление.
Суд начался в начале марта. Нина приходила каждый раз в одном и том же тёмно-синем пиджаке, с папкой документов. Галина Петровна приводила молодого адвоката с модной причёской, который говорил много и красиво, но когда Донников спрашивал, чем именно подтверждается участие Алёши Громова в ипотечных платежах, адвокат начинал объяснять про «фактические семейные отношения» и «совместный быт».
- Суд интересует не быт, а финансовый вклад, - терпеливо говорил Донников и раскрывал очередную распечатку выписки.
На третьем заседании Галина Петровна не выдержала и заговорила сама, не дожидаясь своей очереди. Судья одёрнула её. Это был плохой момент для свекрови. Нина смотрела прямо перед собой и не позволяла себе никакого выражения лица.
Алёша пришёл один раз. Сел на скамью в зале, не смотрел на Нину. Она видела его профиль: он похудел немного, отпустил небольшую бородку. Когда объявили перерыв, они столкнулись в коридоре.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
- Ты хорошо выглядишь.
- Алёша, пожалуйста.
- Я просто сказал.
- Знаю. - Нина переложила папку из правой руки в левую. - Как ты?
- Нормально. Рисую.
- Хорошо.
- Нина, я... мне жаль, что так вышло.
- Да.
Она не знала, что ещё сказать, и, честно говоря, не чувствовала ни острой боли, ни облегчения. Просто видела перед собой человека, которого когда-то хорошо знала, а теперь не очень. Это было странное чувство. Не горькое, а скорее пустое, как комната, из которой вынесли мебель.
Донников вышел из зала и, увидев их двоих в коридоре, спокойно подошёл, кивнул Алёше и сказал Нине:
- Через пять минут продолжаем.
Алёша больше не приходил.
Решение суда вынесли в середине апреля. Квартира признана личным имуществом Нины Громовой. Требование о компенсации за ремонт отклонено по причине отсутствия доказательств финансового участия ответчика в производстве работ и использованных материалов.
Нина стояла в коридоре суда и держала папку с документами, и ни один мускул у неё не дрогнул. Потом Донников сказал:
- Поздравляю. Всё прошло по лучшему варианту.
- Спасибо, - сказала она.
- Вы хорошо держались.
- Я занималась этим несколько месяцев. Было время привыкнуть.
Он улыбнулся. Не широко, коротко. Она заметила, что у него хорошие глаза за этими тонкими очками. Внимательные.
На улице было тепло. Первый по-настоящему весенний день. Нина дошла до остановки, пропустила два автобуса, просто стояла и смотрела, как листья на деревьях только-только разворачиваются, ещё светло-зелёные, почти прозрачные. Потом достала телефон и написала подруге: «Выиграла. Всё хорошо». Подруга прислала в ответ много восклицательных знаков. Нина убрала телефон и пошла домой.
Дома она переоделась, налила чаю и прошла в гостиную. Долго смотрела на тёмно-графитовые стены. Потом пошла в хозяйственный магазин и купила там каталог красок.
Вечером сидела на полу в гостиной, раскрыв каталог, и листала страницы с образцами. Тёплый песочный, кремовый, светло-ореховый, тёплый бежевый. Остановилась на последнем. Поднесла образец к стене. Даже в полутьме было видно, насколько это лучше.
Она нашла подходящих маляров через знакомую с работы. Покраска заняла два дня. Нина взяла отгул и всё это время провела у подруги, а когда вернулась и открыла дверь, в квартире пахло краской и чем-то новым. Она прошла в гостиную. Стены были цвета тёплого бежевого, и в этом свете даже старая мебель выглядела иначе.
Мольберт она убрала в кладовку. Холсты, которые Алёша не забрал, отнесла в фонд, который принимал вещи для нуждающихся. Не из злости. Просто не было смысла хранить чужое незаконченное.
Она купила одну книжную полку. Потом вторую. Расставила книги, которые годами стояли стопками в спальне, потому что в гостиной места не было: мольберт и рамы занимали всё. Это заняло целый субботний вечер. Она расставляла книги не по алфавиту и не по размеру, а по тому, как сама хотела. Просто как хотела.
Потом поставила чайник, сделала себе чай с молоком, устроилась на диване и открыла книгу, которую не читала уже несколько лет. Было тихо. Никаких разговоров по телефону, никаких объяснений про творческий кризис, никаких поздних возвращений Алёши с запахом чужого ателье и масляных красок.
Просто тишина. И книга. И чай.
Она не могла сказать, что чувствовала при этом именно счастье. Это было что-то другое. Спокойствие. Та редкая возможность выдохнуть до конца, которой не было очень долго.
Подруга Женя позвонила в тот же вечер.
- Ну как ты? После всего этого.
- Нормально. Перекрасила стены.
- Серьёзно? В какой цвет?
- Тёплый бежевый.
- Нин. Это звучит как название романа.
- Может, и роман. Пока просто стены.
- Когда можно прийти посмотреть?
- Когда хочешь. Только предупреди заранее.
Женя засмеялась.
- Ты намекаешь на свекровь?
- Нет. Я намекаю, что у меня теперь есть личное пространство, и я хочу его контролировать. Это не сложно.
- Ты изменилась.
- Я просто устала притворяться, что всё само по себе сложится.
Женя помолчала немного.
- Знаешь, Нин. Ты всегда была самым надёжным человеком, которого я знаю. Просто раньше эта надёжность работала на других. Теперь хорошо бы на себя.
- Работаю над этим, - сказала Нина.
Лето прошло ровно. На работе всё шло своим чередом. Нина взяла небольшой проект по оптимизации финансовой отчётности, который давно хотела сделать, но не было времени. Теперь было. По вечерам она иногда готовила что-то сложное, не из необходимости, а просто потому что хотела. Или не готовила, а ела то, что есть в холодильнике, не чувствуя при этом вины.
В августе Женя вытащила её на концерт местного джазового ансамбля. Нина почти отказалась, но потом решила, что незачем. Концерт был на открытой площадке, в парке. Они сидели на деревянных скамейках, ели мороженое, и что-то с трубой и контрабасом растворялось в вечернем воздухе. Нина думала о том, когда последний раз слушала живую музыку. Не могла вспомнить. Это было давно.
Донников позвонил в сентябре. Нина удивилась: дело было закрыто уже несколько месяцев назад. Она увидела его имя на экране и секунду помедлила, прежде чем ответить.
- Здравствуйте. Это по делу?
- Нет, не по делу. - Небольшая пауза. - Простите, если это неожиданно. Я хотел узнать, как вы.
- Хорошо. Спасибо.
- Вы обустроили квартиру?
- Да. Перекрасила стены.
- В какой цвет?
Она улыбнулась. Никто не спрашивал её так конкретно, кроме Жени.
- Тёплый бежевый.
- Звучит правильно, - сказал он. - Мне давно хотелось позвонить, но я ждал, пока пройдёт достаточно времени после дела. Чтобы не было ощущения профессиональной некорректности.
- Прошло почти полгода.
- Да. Достаточно, как мне кажется.
Нина прошла в гостиную и посмотрела на тёплые бежевые стены. На полки с книгами. На свет, который теперь лился по-другому.
- Михаил, вы хотите куда-нибудь сходить? Вместе?
Небольшая пауза с его стороны. Она почти услышала, как он улыбается.
- Именно это я и хотел предложить.
- Тогда вы опоздали на три секунды, - сказала Нина.
- Буду точнее в следующий раз.
Они встретились в следующую пятницу. Не в кофейне, а в небольшом ресторане, где подавали домашнюю кухню и ставили на столах живые цветы в маленьких бутылочках из-под молока. Нина пришла чуть раньше, чем договорились. Не потому что нервничала. Просто привычка. Донников пришёл точно в срок.
Они разговаривали долго. Сначала осторожно, как бывает в начале, потом свободнее. Оказалось, что он тоже не любит шума, тоже читает много, тоже предпочитает тишину городскому гулу. Жил один последние несколько лет, не потому что не хотел иначе, просто так вышло.
- Когда много работаешь с чужими семейными историями, начинаешь осторожнее относиться к собственной жизни, - сказал он.
- Осторожнее в смысле?
- В смысле, думаешь, прежде чем делать. Не из трусости. Из уважения к тому, что может получиться.
Нина подумала об этом.
- Или не делаешь совсем и потом жалеешь.
- Тоже вариант. Поэтому я позвонил в сентябре, а не ждал ещё год.
Она взяла бокал с водой.
- Правильно сделали.
Они выходили из ресторана уже около десяти вечера. На улице было прохладно. Не холодно ещё, но осень уже чувствовалась в воздухе. Они дошли до угла, и там остановились, немного нелепо, как бывает в конце первой встречи, когда не знаешь, в какую сторону смотреть.
- Я рад, что позвонил, - сказал Донников.
- Я тоже. - Нина завязала шарф. - Михаил. Можно я скажу вам кое-что странное?
- Говорите.
- Я долго думала, что главная проблема моего брака в том, что я слишком много работала и слишком мало говорила о том, чего хочу сама. - Она чуть помолчала. - Но потом поняла, что дело было не в этом. Дело в том, что я выбрала человека, которому было удобно, что я молчу.
Донников посмотрел на неё.
- Это честная формулировка.
- Я главный бухгалтер. Мы любим точные формулировки.
Он засмеялся негромко.
- До свидания, Нина.
- До свидания.
Она шла к метро и думала, что ещё год назад эта встреча была бы невозможна. Не потому что не с кем, а потому что она не подумала бы о себе как о человеке, у которого есть право на такие встречи. Это казалось само собой разумеющимся, а потом внезапно перестало казаться.
Октябрь был дождливым. Нина купила новый зонт, большой, тёмно-бордовый, и ходила с ним не потому что надо, а потому что нравилось. Маленькая глупость, но своя.
Они встречались с Донниковым раз в одну-две недели. Ходили в кино, в музеи, иногда просто гуляли по городу. Он не торопился. Она не торопилась. Это было непривычно: Нина всегда торопилась, всегда видела, куда нужно двигаться дальше, и двигалась. А здесь было иначе. Спокойно.
Однажды в ноябре она пригласила его на чай. Донников пришёл с небольшим пирогом в коробке из пекарни.
- Яблочный, - сказал он. - Не знал, что вы любите, выбрал наугад.
- Люблю яблочный. Угадали.
Он прошёл в квартиру, огляделся. Посмотрел на книжные полки, на тёплые стены, на окно с горшком кактуса на подоконнике.
- Кактус новый?
- Три месяца назад купила. Решила, что если он выживет со мной, это хороший знак.
- Выжил?
- Как видите.
Донников улыбнулся и взял с полки книгу. Посмотрел на обложку.
- Читали уже?
- Недавно перечитала второй раз.
- Интересно. Я тоже читал. Мы можем обсудить.
- Только за чаем. Яблочный пирог требует чая.
Они сидели на кухне, и Нина подумала, что это не похоже ни на что, что было раньше. Не потому что особенно торжественно. Потому что легко. Просто легко. Без объяснений, без этого ощущения, что нужно что-то делать иначе, чтобы другому человеку было хорошо.
Галина Петровна позвонила один раз, уже после суда. В октябре. Нина увидела номер, подождала три гудка и ответила.
- Нина. Это я.
- Здравствуйте.
Пауза.
- Как ты?
- Нормально, спасибо.
- Суд... я не хотела так. Понимаешь, я просто хотела, чтобы у Алёши было что-то своё.
- Галина Петровна, у Алёши есть его способности. Его картины. Его жизнь. Это его.
- Но квартира...
- Квартира моя. Это уже решил суд. - Нина не повысила голос, она просто произнесла это как факт. - Я не держу на вас злобы. Правда. Но я не готова продолжать этот разговор.
- Ты всегда была слишком... аккуратной.
- Наверное. До свидания.
Она положила трубку и несколько секунд постояла в коридоре. Потом пошла на кухню ставить чайник. Больше Галина Петровна не звонила.
Зима пришла рано, в ноябре. Нина любила зиму за её честность: холодно, темно, никаких иллюзий. Она купила толстый плед цвета горчицы, смешно, именно горчичного, как пальто Галины Петровны, но этот цвет нравился ей сам по себе, без ассоциаций. Читала по вечерам, встречалась с Донниковым, ходила в театр с Женей, занималась отчётностью и иногда просто лежала на диване и смотрела в потолок, что никогда себе не позволяла раньше.
В декабре Донников пришёл к ней на Новый год. Они договорились спокойно: никаких больших компаний, только они двое, домашняя еда, какой-нибудь фильм. Нина приготовила салат из запечённых овощей и купила бутылку хорошего безалкогольного шампанского. Донников принёс мандарины и долгоиграющие свечи.
Они сидели за столом, и за окном шёл снег, и город светился огнями, и это всё было таким спокойным, что Нина несколько раз подумала: может, именно это и называется хорошо? Не торжество, не волна, не всё сразу. Просто хорошо.
- Михаил, - сказала она под конец вечера.
- Да.
- Я рада, что всё вышло именно так. Даже то, что плохое вышло так, как вышло. Понимаете, о чём я?
Он посмотрел на неё через очки.
- Понимаю. Иначе мы бы не сидели здесь.
- Именно.
- Вы не жалеете о прошедшем годе?
- О каком его куске?
- О том, который был тяжёлым.
Нина подумала. Честно, без спешки.
- Нет. Я жалею о годах до него. О том, что так долго думала, что так надо. Что если молчать достаточно долго, всё наладится.
Донников кивнул.
- Это многие думают.
- Я знаю. Но от этого не легче.
Он потянулся к мандарину, начал чистить его. В квартире пахло цедрой и свечным воском.
- Нина, я хочу сказать вам кое-что. Не торжественно. Просто как факт.
- Говорите.
- Мне с вами хорошо. По-настоящему. Это нечасто бывает.
Она посмотрела на него. На залысины, на очки, на руки с мандарином. На этого человека, который слушал её в кабинете с кактусом и говорил, что документы не врут. Который позвонил через полгода, потому что выждал правильное время.
- Мне тоже хорошо, - сказала она.
Больше ничего не нужно было говорить. Они допили чай, досмотрели фильм, и за окном стихал снегопад.
Утром Нина сварила кофе. Поставила две чашки. Вышла на балкон. Город был белый и тихий, как только что написанная страница. Она стояла с чашкой и смотрела вниз на дворника, который методично чистил дорожку. Работа находила себя сама, надо просто начать.
Она вернулась в комнату. Посмотрела на тёплые бежевые стены, на книжные полки, на кактус на подоконнике. Из спальни слышался тихий звук: Донников, кажется, листал книгу. Не её книгу. Свою, которую принёс с собой. Они оба привыкли читать утром.
Нина взяла в руки пустой блокнот с золотым тиснением. Тот самый. Подарок на день рождения три года назад. Открыла первую страницу. Подержала ручку.
Написала дату. Посмотрела на это. Ничего больше не написала. Просто дата. Этот день. Этот момент. Иногда этого достаточно: знать, когда ты начала.
Она закрыла блокнот и пошла налить вторую чашку кофе.
На кухне было светло. Зимнее солнце, которое так редко появляется в этом городе, нашло щель между облаками и вошло прямо в окно, лежало на подоконнике жёлтой полосой. Нина поставила вторую чашку на стол, взяла свою, сделала глоток.
Хорошо.
Просто хорошо.
Где-то за стеной Донников тихо кашлянул, перевернул страницу.
Нина допила кофе, поставила чашку в раковину и подошла к окну. Смотрела на заснеженный двор, на дерево с тяжёлыми от снега ветками, которые тем не менее держались, не ломались, просто гнулись немного.
Она не думала ни о Алёше, ни о суде, ни о тёмно-графитовых стенах. Просто смотрела в окно.