Шаньков Ф.М. Статья из «Вестника христианской психологии».
Личности митрополита Антония Сурожского посвящено множество биографических книг и фильмов. Жизнь этого выдающегося человека настолько насыщена удивительными событиями, что на её основе можно было бы создать захватывающий многосезонный сериал. География в нем охватывала бы Швейцарию, Персию, Францию, Германию, Великобританию, СССР, а главный герой с невероятным достоинством и доверием Богу встречал бы испытания вынужденной эмиграции, голод, получил глубокий опыт аскезы и наставничества у выдающихся подвижников, обучился науке и медицине в Сорбонне, принимал участие в Русском студенческом христианском движении, а также во французском Сопротивлении, служил хирургом на фронте во время Второй Мировой войны, будучи монахом в тайном постриге, затем, не владея английским языком (при этом владея французским, немецким, итальянским), в зрелом возрасте сумел бы выстроить целую процветающую епархию гонимой Русской церкви, став при этом по популярности в Англии «вторым после the Beatles», при этом идейно и деятельно содействовав созданию хосписного движения, общества медицинской этики, получив звание почетного доктора богословия в ведущих университетах мира… и ещё многое и многое. Как однажды сказал мой отец, художник-живописец, смотря на буйные краски заката: «напишешь так – не поверят». Но если все-таки дерзнуть снять, непременно напоминая, что на основе реальных событий, то в центре каждой серии были бы, конечно, встречи. Встреча с живым Христом через чтение Евангелия, бесстрашная встреча бурного потока драматических событий истории XX века с ужасами войны и со спасением «врагов», забвением этих ужасов и их повторений, встречи с выдающимися личностями того времени, с попечением о тысячах людей. Способность владыки встретиться и присутствовать настолько глубоки, что никакого специального сериала, пожалуй, и не нужно: встретиться лично с ним возможно даже сквозь расшифрованные и переведенные тексты его бесед, сквозь смерть ощутить его присутствие. Из личного опыта, с горением сердца владыка вновь и вновь являл своей жизнью и сейчас продолжает призывать: «Думайте о Евангелии и думайте о каждой человеческой встрече именно как о встрече; не просто о том, что люди столкнулись да разошлись, прошли мимо — и не заметили, кто мимо прошел. Так в евангельской притче о милосердном самарянине проходили бесчувственный левит и безответственный священник. А мы должны как самарянин, остановить свой взор на каждом, никого не пропустить незамеченным; когда слушаем — слышать, а не только как-то воспринимать звуки слов… Если б только мы умели встречаться…» Если б…
В соответствии с психотерапевтической этикой, о клиентах, да и в целом о других людях, хорошо бы рассказывать с их разрешения, и лучше рассказывать так, будто они здесь и сейчас во время рассказа присутствуют, слышат. Думаю, митрополит Антоний, будь он непосредственно здесь, скорее всего, призвал бы меня не пересказывать многократно изложенную его биографию, не вырывать его слов из обращённого к определенному кругу людей в определенном контексте, уж точно не входить в «зону восхищения» и не пользоваться его авторитетом для нравоучений, а лучше высказаться из правды личного опыта, какой бы она ни была. Думаю, он бы призвал перед этим некоторое время помолчать, вслушаться, войти под собственную кожу…
Мне посчастливилось мимолетно видеть владыку, будучи сложным тринадцатилетним подростком, когда я благодаря маме оказался в лондонском соборе на последней пасхальной службе владыки. Автобиографическая память совсем не надежна и многое сочиняет, как убедительно показывают научные исследования, но что врезалось отчетливо, и что я могу до сих пор восстановить и вспомнить даже телесно – это, хотя я тогда не знал, что передо мной целый владыка, действительно ощущение уплотнения хода времени, тишины и света, образовывающихся близ него, проходящего в окружении священников мимо меня в толпе прихожан. В этом несколько стыдно признаться, но также отчетливо помню, как меня удивило, что внимание мое совсем перестало быть захваченным тем, что тогда было моей ведущей деятельностью на богослужениях: искать положение ногпоудобнее, претерпевать это порой совершенно непонятное, но обязательное мероприятие, уйти в фантазирование– этого всего на удивление не было.
Более осознанные встречи с митрополитом Антонием случились со мной, конечно, гораздо позже, уже через видеозаписи, тексты и встречи со знавшими владыку людьми. Собрания бесед владыки помогли сформулировать главные вопросы и даже найти ответы, которых так не хватало ищущей юношеской душе не только в стенах психологического факультета МГУ, но также и в обычной церковной практике. Пожалуй, именно эти труды меня спасали от впадения в проявления крайностей как религиозного, так и научного догматизма, возвращали из романтических (а больше эгоцентрических) устремлений к подвижничеству и внешнему величию – в повседневный постепенный труд выстраивания честных отношений с собой, близкими, Богом. Слова владыки, столь поэтично выраженные им переживания, образы и примеры стали источниками не только для осмысления и овладения психотерапевтической позицией, но и обладают глубоким психотерапевтическим воздействием как для меня, так и для моих клиентов, чему я не раз был свидетелем в работе не только с верующими, но и с неверующими клиентами, юными и пожилыми. В качестве крайнего примера могу привести, как, уже работая на телефоне неотложной психологической помощи, несколько раз обнаруживал себя зачитывающим вслух (конечно, по согласию, и далеко не в рамках первых разговоров) одиноким пожилым абонентам брошюру «Научитесь быть. Духовные вопросы пожилого возраста». Одного дзенского коана про тигров и ягодку земляники в свете комментариев владыки хватало для перевоплощения из одинокого коратающего время абонента в настоящего лично присутствующего клиента, побуждая к, собственно, психотерапии и покаянию (действительно «перемене ума», изменению отношений, что, признаюсь, на телефоне, да и в кабинете является редкостью).
Несмотря на высокую ценность и значимость трудов владыки, мне было порой сложно побудить себя обращаться к его слову и чаще всего, пожалуй, «Потому что я непременно набреду на такие места, которые будут требовать перемены моей жизни, перемены моего отношения к людям, к себе самому, и мне будет страшно этой перемены», поэтому приходилось помогать своей воле созданием специальных условий. Во многом для этого я стал волонтером группы Друзей Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», принимая участие в подготовке и проведении семинаров и конференций, выездных мероприятий Фонда, что и правда помогало больше вдумываться в слова владыки, а, главное, обсуждать их с другими, действительно ставшими друзьями сестрами и братьями. Во многочисленных организованных Фондом поездках по России, Великобритании, Франции, общаясь с непосредственными учениками и духовными чадами владыки, в глаза бросалась не столько их благодарность ему, сколько их личная самостоятельность, зрелость, достоинство, плодовитость и так часто красота их уникального соработничества с Богом на самых различных поприщах, будь то попечение о страдающих, занятия искусством, искусствоведением, благотворительностью, наукой. Не знаю, то ли благодаря общению с владыкой, то ли именно такие люди к нему притягиваются, но здесь явно дышал ранее так ярко не встречавшийся мне дух свободы и осознанности, которые находили выражение не в словах, а в личностных поступках, творчестве, вопреки часто трагической реальности обстоятельств. При этом в каждой из этих совершенно разнообразных историй возможно отчетливо разглядеть отблеск Евангелия. Значит, это возможно, просто нужно продолжать учиться быть. Учиться встрече.
О значимости наследия митрополита Антония для психологов свидетельствует множество обращений к его наблюдениям и образам со стороны как верующих, так и неверующих специалистов. Среди них есть хорошо известные имена: Ю.Б. Гиппнрейтер, Б.С. Братусь, А.А. Мелик-Пашаев, Л.Ф. Шеховцова, А.А. Пузырей, А.В. Гнездилов, Т.П. Гаврилова, Н.В. Инина, М.С. Филоник, Е.А. Савина и многие многие другие. Но для читателя «Вестника», пожалуй, особенно показательной может быть история встречи с владыкой профессора Федора Ефимовича Василюка.
Василюк, как и многие, впервые встретился с владыкой через тексты и сыграл важную роль в публикации ряда бесед владыки в основанном им «Московском психотерапевтическом журнале». И только в 2000 году вместе с супругой Ольгой Владимировной Филипповской Василюк встретился с митрополитом Антонием лично на епархиальной конференции в Лондоне. Федор Ефимович подошел к владыке и, в числе прочего, признался, что обязан вернуть владыке половину своего психотерапевтического гонорара, так как в половине своих случаев опирался на его слова, работал как бы с ним «вместе». Это, конечно, развеселило владыку. Но свою часть гонорара он принял в иной форме. Во-первых, попросил Федора Ефимовича как психотерапевта помочь позаботиться об одной из его духовных чад, у которой была сильная аэрофобия, всерьез препятствовавшая ее возвращению домой. Молитвами и благословением митрополита Антония Федор Ефимович ей помог. «Синергийная психотерапия» состоялась. Во-вторых, владыка внимательно выслушал доклад Василюка «Исповедь и психотерапия», и затем, ссылаясь на Федора Ефимовича, прибегал к следующему образу: «Вы знаете, как прививают ветку к дереву? Делают надрез на дереве и прикладывают к нему срезанную ветку – «ранку» к «ранке», чтобы они смогли срастись. Мне трудно представить, что чувствует ветка, но через это место, где соединились два надреза начинают течь живительные соки, общие для дерева и новой ветви. А без надрезов они не смогли бы соединиться…» Да, настоящий целитель тоже призван быть опытным в раненности, живительной оказывается лишь встреча двух свобод и уязвимостей. На прощание митрополит Антоний подарил Ф.Е. Василюку фотокарточку с подписью: «Дорогому коллеге».
Если попытаться определить из признанных психотерапевтических направлений то, к которому можно отнести философию, антропологию и практику митрополита Антония, то это, конечно, экзистенциально-гуманистическое, а точнее, экспириентальное личностно-центрированное направление, когда значим микромир каждого конкретного переживания и слова, когда каждая клеточка чувственной ткани и мысли вплетаются в процесс воссоединения порванных отношений между сознанием и миром, когда через встречу с пониманием другого этот процесс переживания символизируется и, принятый, распознанный и названный своим именем, встреченный обретает смысл в свете высших целей и ценностей… Но дело не столько в подходе. Как из раза в раз показывают научные исследования психотерапии, самым значительным фактором, вносящим вклад в ее эффективность, в то, что психотерапевтические встречи действительно измеримо помогают – это не техники, не определенное направление, не профессиональный стаж психолога, а, во-первых, качество отношений между клиентом и терапевтом, их согласованность, глубина, цельность, доверительность, и, во-вторых, то, насколько сам терапевт способен переосмыслять эти отношения, формировать свою личную философию и, можно сказать, практическое богословие: личное опытное определение страдания, утешения, смерти, любви, зла, служения, человечности, телесности, старения, красоты… – и здесь, конечно, необходимы интервизии и супервизии, и «консультации» с владыкой именно в этом плане бесценны, потому что он делится (как это различал М. Полани) не свысока объясняющим консервативным «знанием что», а лично пережитым опытным живым «знанием как», и, подобно Иоанну Предтече, прямыми делает пути, даже в наше зашумленное, запутанное, разрывающее,тревожное время, делая действительно возможной личную ответственную встречу сквозь все эти трагическиеэкзистенциальные данности, в сердцевине этих внутренних и внешних бурь, с живым Христом.
Как-то Федор Ефимович Василюк обратил внимание на то, что слово супервизор – это латинский вариант греческого слова «епископ» (от греч. επίσκοπος – «надсматривающий, блюститель»). Кто-то скажет, что это уж слишком постмодернистски поставить рядом образ профессионального супервизора и епископа – две разные вселенные, но так ли это по сути? Если всмотреться в жизнь и призвание Церкви изнутри, то за различиями в декорациях, организациях, облачениях, в самой сути здесь можно усмотреть множество общего между служением епископа и супервизора. Это забота о людях, будь то клиенты или паства, через руководительство тех, кто непосредственно заботится о них, будь то психотерапевты или священники, созидание условий и отношений для их образования, становления и взросления. Но также это служение привратником в плане допуска к этойпривилегии – служить другим… Не знаю, получается ли у меня здесь это выразить, и приглашаю, прошу в этом помощи: нам, как стремящимся быть христианскими психологами, важно дерзнуть обращаться к наследию владыки Антония, епископа митрополии, больше как к супервизору христиан-душепопечителей, и тоже стремиться работать вместе с ним. «А друг друга станем встречать, как нас учит апостол Павел: принимайте друг друга как вас принял Христос; не ожидая, чтобы сосед, ближний стал лучше, более похож на нас, более нам близкий, а какой он есть; ибо, если любовью охватить человека как пожаром, и он переменится, и он растает, и он станет человеком. Дай нам Господь такую веру в человека пронести через всю жизнь, через весь мир, верующий и неверующий, чтобы каждый человек знал, что когда он в себя потеряет веру, в него верит не только небесный Бог, но и человек, всякий, который назвал себя христианином»[12.
Прошло 110 лет со дня рождения и 20 со дня кончины митрополита Антония. Несомненно, что он вот уже совсем скоро будет причислен к лику святых, возможно, просто до сих пор сложно определиться с ликом святости: равноапостольный, бессребренник, святитель, священноисповедник или, пока еще возможно покаяние, страстотерпец. И владыка терпеливо, смиренно, с горением сердца будет из беседы в беседу, из года в год, повторять одни и те же образы, смыслы в разном свете, чтобы и мы смогли выучить урок, так научиться ответственному слову и глубине присутствия, мужеству поступка и выносимости доверия Богу – Встрече, чтобы пронести это тихое благодатное пламя сквозь хаос дальше. Претворить в жизнь свидетельство: «Господи, этот человек жил не зря. Он зажег в моем сердце пламя или искру любви, он принес любовь, Божию любовь в мою жизнь. Он был светом, пусть не маяком, а крохотной свечкой, но он принес свет в мою жизнь. Взгляни на свет, который он принес и которым он был. Этот свет теперь живет в моей жизни, этот свет я приношу Тебе в свидетельство, человек он жил не зря». Пусть этот свет станет для меня реальностью, пусть его жизнь станет семенем, упавшим на плодородную почву. Семя должно умереть, — он в могиле, но оно проросло в моей жизни, в моем сердце, в моей памяти, в моей воле. Я постараюсь принести плод посеянного им семени, и в день, когда предстану перед судом Божиим, смогу сказать: «Господи, все прекрасное, что Ты видишь во мне – не мое. Это его заслуга. Возьми и зачти ему, потому что без него ничего бы не было».