Гул старого лифта стих, погрузив площадку восьмого этажа в тягучую тишину. Анна поправила лямку сумки, врезавшуюся в плечо, и украдкой взглянула на мужа.
Дмитрий стоял, чуть ссутулившись, глядя на облупившуюся дверь с номером «48» так, будто перед ним был вход не в родительскую квартиру, а в кабинет зубного врача.
— Ну, — выдохнул он, изобразив подобие улыбки. — Приехали. Держись.
— Дима, прекрати, — тихо сказала Анна. — Всё будет нормально. Мы же всего на три дня.
Она хотела добавить что-то ободряющее, но Дмитрий уже нажал на звонок. Внутри раздалась радостная, заливистая трель, а следом — тяжелая поступь.
Дверь распахнулась, выпустив волну тепла, смешанного с ароматом жареного лука, мокрой шерсти и лавандой.
— Сынок! — Лидия Петровна, маленькая, сухонькая, с пронзительным взглядом светло-серых глаз, вцепилась в плечи Дмитрия, словно боялась, что он растворится в воздухе. — А я уж думала, вас в пробку занесло. Господи, какой худой! Кормит тебя кто вообще?
— Здравствуйте, Лидия Петровна, — Анна шагнула вперед, перехватывая инициативу. — Спасибо, что пригласили. С наступающим!
Она протянула пакет с тортом. Свекровь перевела на него взгляд, и на миг в ее глазах мелькнуло: «магазинный, бисквитный, «Прага», триста пятьдесят рублей, не домашний».
— Анечка, — голос Лидии Петровны стал на полтона выше. — Ну что ты, что ты, проходите. Спасибо. А я, знаешь, всегда сама пеку «Наполеон». Но ничего, ничего, в следующий раз. Проходите, разувайтесь. Дима, тапочки твои, в коридоре.
Анна молча разулась, поставив свои аккуратные балетки рядом с массивными мужскими ботинками мужа.
Она знала: тапочек для нее нет. И, как всегда, будет сделан вид, что это маленькое недоразумение — просто забыли.
В прошлый раз она проходила в носках, чувствуя холод от ледяного пола, а Лидия Петровна сокрушалась: «Ах, да у меня же для тебя какие-то были… куда же они задевались?».
— Не переживайте, Лидия Петровна, мне и в носках удобно, — спокойно сказала Анна, снимая джинсовую куртку.
— Что ты, что ты! — оживилась свекровь. — Я сейчас.
Женщина исчезла в комнате и вернулась с парой мужских шерстяных тапок.
— Вот, примерь. Папины. Носи на здоровье.
Анна сунула ноги в теплые «лодки». В них было неудобно, ноги скользили, но спорить было бессмысленно.
Квартира встретила их тем же набором, что и всегда. Хрустальная люстра в зале, которую мыли только под Новый год, тяжелые портьеры, собирающие пыль, и бесчисленные салфеточки, связанные крючком, покрывающие спинки стульев и телевизор.
Анна присела на край дивана, стараясь не прислоняться спиной к вязаному пледу.
Дмитрий сидел рядом, крутил в руках пульт от телевизора, не включая его, и отвечал на вопросы матери односложно:
— Да, нормально. Да, ем. Нет, не болит.
Лидия Петровна суетилась на кухне, звенела посудой и периодически выходила, вытирая руки о фартук, чтобы посмотреть на сына.
На Анну она смотрела как-то мимоходом, будто та была частью мебели, которую привезли временно, пока не найдут постоянную.
Ужин прошел в обычной атмосфере. Лидия Петровна подкладывала Дмитрию лучшие куски, приговаривая: «Ешь, ешь, вон у тебя жена модельная, а ты не модельный».
Анна молча ковыряла вилкой запеченную курицу, которая, несмотря на золотистую корочку, была внутри сухой, как картон.
— Анечка, ты чего не ешь? — спросила свекровь, наконец удостоив ее полноценным взглядом.
— Я ем, спасибо, очень вкусно, — механически ответила Анна.
— М-да, — вздохнула Лидия Петровна. — Вот я в твоем возрасте за троих ела, пока Димочку вынашивала. А сейчас молодежь… одна фигура на уме. А дети? Когда дети-то будут, а?
Дмитрий поперхнулся компотом. Анна спокойно положила вилку на стол.
— Лидия Петровна, мы работаем над этим вопросом. Но пока не торопим события.
— Не торопите, — эхом отозвалась свекровь. — Потом поздно будет. Я вон в двадцать четыре уже Диму родила. А тебе сколько? Тридцать? Ох.
Она покачала головой, полной скорби, как будто Анна уже перешагнула черту биологической непригодности.
После ужина наступил самый напряженный момент — распределение спальных мест.
— Дима будет на раскладушке в зале, — командным тоном заявила Лидия Петровна, застилая диван свежими простынями, пахнущими лавандой. — Я ему постелила. А ты, Анечка, пойдешь в маленькую комнату.
— Как? — Дмитрий поднял голову. — Мам, мы же с Аней…
— Что «с Аней»? — Лидия Петровна выпрямилась, и ее маленькая фигурка вдруг показалась очень монолитной. — Ты храпишь. Я помню, как ты храпишь, и ворочаешься. Пусть выспится с дороги. Комната проходная, там и кровать неудобная. Я ей в своей постелю.
Анна и Дмитрий переглянулись. Этот сценарий повторялся каждый раз, но каждый раз женщина надеялась на чудо.
Она хотела возразить, сказать, что ее вполне устраивает храп мужа и неудобная кровать в проходной комнате.
Но Лидия Петровна уже вела ее в спальню, вцепившись в локоть цепкими пальцами.
— Пойдем, пойдем, я тебе всё покажу. Ты у нас гостья, должна спать в комфорте.
В спальне пахло еще сильнее. Старый шкаф-стенка, трюмо с круглым зеркалом, на котором лежала пыльная скатерка, и огромная кровать с горой подушек.
Анна заметила, что на тумбочке стоит фотография молодого Дмитрия в военной форме, улыбающегося, с какими-то друзьями.
Лидия Петровна открыла ящик комода и начала в нем копаться. Анна стояла у порога, чувствуя себя неловко.
— Лидия Петровна, право, не нужно…
— Нужно, нужно, — проворчала свекровь. — В гостях надо спать одетой. А то мало ли что. Простыни, знаешь, я люблю свежие. А ночнушки… ночнушки у меня есть...
С этими словами она выпрямилась и сунула Анне в руки сверток. Невестка развернула его.
В руках у нее оказалась ночная сорочка. Она была серо-бежевого цвета, из плотного, похожего на брезент, ситца, до щиколоток, с длинным рукавом и глухим воротом под горло.
По подолу шли выцветшие розочки, а на груди красовалась нашивка, которую невозможно было не заметить: крошечный кармашек.
— Это… — начала Анна, теряя дар речи.
— Мамина, — с каким-то странным удовлетворением сказала Лидия Петровна. — Моей мамы. Царствие ей небесное. Вещь! Спишь в ней — и ничего не жмет, не давит, и не раскрываешься ночью. Сквозняки у нас, знаешь. А то приезжают тут, спят в чем мать родила, а потом простывают. Надень, не стесняйся.
Она смотрела на Анну с выражением, которое не терпело возражений. Невестка смотрела на ночнушку.
— Лидия Петровна, — тихо сказала Анна, чувствуя, как внутри нее все закипает. — Спасибо большое. Но я… у меня есть своя футболка. Я возьму из сумки.
— Футболка? — Лидия Петровна поджала губы, отчего они стали похожи на тонкую нитку. — Это какая же? С вырезом, наверное? Нет уж, милая. Я хозяйка. Сказала — спать в ночнушке, значит, спать в ночнушке.
В этот момент зазвучал голос Дмитрия из зала:
— Мам, у нас тут с раскладушкой проблема, ножка шатается!
— Сейчас, сейчас! — откликнулась Лидия Петровна, но не сдвинулась с места, сверля Анну взглядом. — Что молчишь? Я тебе доброе дело предлагаю. Или ты брезгуешь? Маму мою, бабушку Димы, не уважаешь?
Это был классический прием. Анна знала его наизусть. Отказ превращался в оскорбление памяти усопших.
— Я не брезгую. Я просто хочу спать в своей одежде. Мне так привычнее.
— А здесь надо привыкать к хорошему, — отрезала свекровь и сунула ночнушку ей в руки с такой силой, будто закладывала кирпич в стену. — Надевай. Пока я добрая. А не наденешь — будешь спать в коридоре на стуле. Я не шучу, Аня.
Голос ее стал тихим и шипящим, как у рассерженной гусыни. Анна сжала зубы. Она вспомнила прошлый приезд, когда попросила не класть в суп столько укропа, потому что у нее гастрит.
Лидия Петровна тогда обиделась на три дня, а в супе укропа стало в два раза больше.
Она вспомнила, как свекровь «случайно» выбросила ее крем для лица, приняв его за «какую-то химию», и подарила ей свой «натуральный» на сале.
— Хорошо, — сказала Анна, голосом, в котором не было слышно ни капли эмоций. — Я надену.
— Вот и умница, — моментально расцвела Лидия Петровна. — Вот и договорились. Спи спокойно. Утро вечера мудренее.
Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Анна осталась одна в комнате с портретом бабушки на стене и с этой ночнушкой в руках.
Она не стала ее надевать. Анна подошла к двери и прислушалась. В зале Лидия Петровна ворковала над Дмитрием, поправляя ему одеяло, хотя он был взрослым мужчиной.
Анна медленно, стараясь не скрипеть половицами, открыла дверь. Ее сумка стояла в коридоре, куда она ее бросила при входе.
Босиком, в огромных тапках, которые то и дело спадали, она прошмыгнула в прихожую.
Достала из сумки свою старую, мягкую, трикотажную футболку, которую всегда брала с собой.
Потом вернулась в комнату, аккуратно сложила ночнушку свекрови и положила ее на стул, а свою футболку надела.
Она уснула под утро, когда сквозь окна начал пробиваться мутный рассвет. Разбудил ее шум. Точнее, резкий, протяжный звук раздвигаемых штор.
— Доброе утро! — бодро, как пионервожатая, провозгласила Лидия Петровна.
Анна резко села, щурясь от света. Спросонья она забыла, где находится. На ней была её серая футболка, и она инстинктивно прижала руками край, прикрывая живот.
— Ой, — сказала свекровь, и ее взгляд упал на стул, где лежала ночнушка. — А это что такое?
— Доброе утро, — сказала Анна, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я не смогла надеть ночнушку. Мне было жарко.
— Жарко? — переспросила Лидия Петровна, входя в комнату и прикрывая за собой дверь, чтобы, видимо, Дмитрий не слышал. — Жарко, говоришь? У меня сквозняки! Теперь ты простудишься. И Диму заразишь.
— Я не простужусь, — Анна взяла себя в руки и спустила ноги с кровати, нащупывая эти дурацкие тапки. — Лидия Петровна, спасибо за заботу, правда. Но я взрослый человек и сама решаю, в чем мне спать.
— Взрослый, — эхом отозвалась свекровь, и ее тон стал вкрадчивым. — Взрослая, которая чужую вещь не уважает. Я к тебе с душой, а ты… Всё, поняла. Значит, так.
Она схватила ночнушку со стула и скомкала ее. Лицо, которое еще секунду назад бодрое и улыбчивое, превратилось в застывшую маску обиды.
— Ты у меня в доме, — прошипела она. — Тут мои правила. В моем доме спят в том, что я даю. Если тебе не нравится — дверь вон там.
— Мам, что происходит? — в комнату заглянул Дмитрий, заспанный, взъерошенный. Он переводил взгляд с жены на мать.
— А ты у своей жены спроси, — с пафосом произнесла Лидия Петровна. — Она тут всю мою родню оскорбила. Я ей самую лучшую ночнушку, фамильную, можно сказать, предлагаю — бабушкину, из хорошего ситца, а она в своей драной майке разлеглась. Как в кабаке!
— Аня? — Дмитрий посмотрел на жену.
В его глазах была привычная усталость и мольба: «ну, пожалуйста, уступи, не раскачивай лодку».
Но в Анне вдруг что-то перевернулось. Она вдруг увидела себя со стороны. Молодая женщина, тридцать лет, стоит босиком в мужских тапках, в растянутой футболке, в чужой спальне, а какая-то пожилая женщина устраивает истерику из-за куска тряпки.
И самое страшное — муж, который смотрит на нее так, будто это она виновата в этом абсурде.
— Дима, — спокойно сказала Анна. — Твоя мать предлагала мне спать в ночнушке своей покойной матери. Я отказалась, потому что хочу спать в своем белье. Это всё.
— Да не в белье дело! — воскликнула Лидия Петровна, заламывая руки. — В уважении дело! Она меня не уважает, мой дом не уважает, мою маму не уважает! И тебя, Дима, она не уважает! Потому что если бы уважала — не устраивала бы тут цирк!
— Я устраиваю цирк? — Анна медленно встала, выпрямившись. — Лидия Петровна, вы ворвались ко мне в комнату в семь утра, чтобы проверить, что на мне надето. Вы говорите, что я должна спать в одежде, которую выбрали вы. Вы не спросили меня, хочу ли я вообще спать в этой комнате. Вы не спросили, хочу ли я, чтобы в мою комнату входили без стука. Вы не спросили, удобно ли мне в тапках вашего мужа. Вы просто ставите меня перед фактом. И когда я делаю один маленький выбор, вы обвиняете меня в неуважении.
Голос Анны дрогнул, но не от страха, а от напряжения.
— Так вот, Лидия Петровна. Я вас очень уважаю. Вы вырастили прекрасного сына, которого я люблю. Но я не буду спать в чужой одежде. И это не вопрос уважения к вам, а вопрос уважения ко мне.
В комнате повисла тишина. Лидия Петровна стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Она явно не ожидала такого отпора. Всегда тихая, покладистая Аня вдруг превратилась в решительную женщину с холодными глазами.
— Дима! — взвизгнула мать. — Ты это слышишь? Она командует в моем доме и указывает, как себя вести? Мать родная сына вырастила, всю жизнь на него положила, а тут какая-то…
— Мама, — голос Дмитрия прозвучал тверже, чем ожидала Анна. — Аня права.
Лидия Петровна замолчала, будто наткнулась на стену.
— Что? — переспросила она тихо.
— Аня права, — повторил Дмитрий, и Анна увидела, как ему тяжело даются эти слова. — Зачем ты в семь утра устроила проверку? Зачем ты дала ей ночнушку бабушки? Ты же знаешь Аню, она современная девушка. Она имеет право спать в том, в чем хочет. И перестань манипулировать бабушкой. Бабушка была хорошим человеком, но она бы не хотела, чтобы из-за ее ночнушки скандал устраивали.
Анна смотрела на мужа с удивлением и благодарностью. Обычно он молчал или говорил: «Ну, мама, ну зачем». Но сейчас Дима сказал именно то, что нужно.
Лидия Петровна побледнела. Она медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Значит, так, — глухо сказала женщина. — Значит, я теперь для сына чужая. Мать — чужой человек. А эта… — она не подняла головы, но махнула рукой в сторону Анны, — эта теперь родная. Ну что же, поняла. Спасибо, сынок, уважил ты меня.
— Мам, прекрати, — устало сказал Дмитрий. — Никто тебя чужой не делает. Но ты перегибаешь палку.
Наступила неловкая, звенящая тишина. Анна подошла к своей сумке, достала джинсы и свитер.
— Я в душ, — спокойно сказала она и вышла из комнаты.
Когда Анна вышла из душа, в квартире было тихо. Дмитрий сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Лидии Петровны не было видно.
— Где… — начала Анна.
— В своей комнате. Плачет, — вздохнул Дмитрий. — Я поговорю с ней, — пообещал он.
Они прожили в доме свекрови все эти три дня. Лидия Петровна действительно не разговаривала с Анной напрямую.
Вопросы она задавала через сына: «Дима, а Аня будет есть суп?», «Дима, а Аня не замерзла?»
Анна отвечала сама, спокойно и вежливо, но свекровь делала вид, что не слышит, и обращалась снова к сыну.
Когда они уезжали, прощание было ледяным. Лидия Петровна чмокнула Дмитрия в щеку, сунула ему в руки банку солений, а Ане кивнула так, будто прощалась с почтальоном.
— Приезжайте, — сухо бросила она, глядя в стену.
— Спасибо, обязательно, — ответила Анна.
В лифте они молчали. Только когда вышли из подъезда и сели в машину, Дмитрий выдохнул:
— Ну вот. Пережили.
— Да, — сказала Анна, глядя на серые панельные дома. — Пережили.
Через неделю позвонил телефон. Номер Лидии Петровны Анна узнала сразу же. Она помедлила, но взяла трубку.
— Аня, — голос свекрови был усталым, но спокойным. — Я… я тут нашла твою резинку для волос.
— Ах, — растерялась Анна. — Я не заметила.
— Я ее в пакет положу. К следующему приезду… — она запнулась. — Если приедете. То есть, если приедете… я куплю тебе новые тапочки. Женские. Ты какой размер носишь?
Анна замерла от неожиданности.
— Тридцать седьмой, Лидия Петровна, — тихо сказала она. — Спасибо.
— Ну, ладно, — голос свекрови стал сухим. — Будьте здоровы.
Она повесила трубку. Анна еще несколько секунд смотрела на экран телефона, на котором высветилось «Вызов завершен», понимая, что только что выиграла возможность того, чтобы в гостях спать в том, в чем ей удобно, и право на собственные тапочки.