Лызлов. А.В. Статья из «Вестника христианской психологии».
К нашему повседневному скучанию мы относимся не слишком серьёзно, и это – свидетельство нашего отношения к настроению, которое, тем не менее, словно бы правит во всём нашем существе. Мы привычным образом воспринимаем настроение как некий фон, расцветку нашей жизни, не придавая ему большого значения. Однако если мы обратимся к работам Мартина Хайдеггера и к дазайн-аналитической практике, разработанной в напряженном творческом взаимодействии философа Мартина Хайдеггера и психиатра Медарда Босса, мы получим возможность лучше разглядеть феномен настроения и задуматься над его фундаментальностью. Хайдеггер говорит о том, что настроение, которое всегда так или иначе правит в нашем существе, размыкает, как он выражается, бытие-в-мире как целое [1, c. 137], оно ставит нас в фактичность: «так оно есть» [1, c. 134]. «Это так» для нас, мы «так» обретаемся в мире, и «так» есть для нас вещи и люди. При этом, как правило, мы пытаемся словно бы выскользнуть из этой фактичности, отвернуться от неё; мы пытаемся объяснить «почему это так?», «зачем с нами такое?», мы пытаемся «справиться» с нашим настроением, оценивая его как негативное. И это уводит нас от понимания того, что есть наше настоящее — то, как мы есть сейчас, здесь, из настроения (Ср. [1, с. 134–135]).
Итак, обратимся к скуке. О скуке Хайдеггер говорит в нескольких своих лекционных курсах. Надо сказать, его собрание сочинений, перевалившее уже за 100 томов, состоит по большей части из курсов лекций, которые он читал. Я буду здесь обращаться к курсу 1930 года, «Основные понятия метафизики», где он уделяет феномену скуки очень большое внимание. Хайдеггер сначала высвечивает палитру разных вариантов скуки. Первый вариант [2, с. 133–166], который кажется скорее ситуативным и тем коварней скрывает феномен скуки как таковой – это вариант, когда скука обрушивается на нас словно бы по случаю. Хайдеггер приводит такой пример: человек, увлеченный, активный должен ехать куда-то на поезде. Быть может, это командировка, деловая поездка, путешествие, которое кажется ему увлекательным, интересным, которого он ждал. Он прибегает на вокзал, и тут объявляют, что поезд задерживается на несколько часов. Ему становится скучно, он слоняется по вокзалу и ищет, чем бы ему заняться, потому что ничего увлекательного вокруг он не находит. Вещи отказывают ему в том, чтобы его увлечь. Он оказывается, словно бы случайно, брошен в это скучание.
Второй вариант [2, с. 167–212] – это вариант, когда человек скучно проводит время и может только post factum понять, что ему было скучно. Хайдеггер приводит следующий пример: предположим, нас приглашают на какую-то светскую вечеринку. Мы соглашаемся, идем, приятно проводим время за столом, или за танцами, за каким-то непринужденным, как нам кажется, общением, но потом, вернувшись к себе, к тем делам, которые мы оставили, к нашим близким, которые нас ждут, мы вдруг сознаем, что нам по сути было скучно. Хотя в процессе мы и не замечали, что нам скучно, однако, оглядываясь назад, мы видим, что это время было словно бы скольжением в скуке, царившей на вечеринке. В этом скольжении мы не допускали скуку до себя, мы словно бы держали её от себя на некотором расстоянии, занимая себя разговорами, беседами, дегустацией блюд и т. п.
И, наконец, третий вариант [2, с. 213–253], когда скука раскрывается в большей своей интенсивности и тотальности: это некое безличное «скучно». Человек, если он будет точен, не скажет при этом: «Мне скучно», – и тем более не скажет: «Я скучаю». Такая скука словно бы безлична, просто всё какое-то серое, не интересное. Все, окружающее нас, присутствует как скучное; и это – не просто ситуация, как то — опоздание на поезд; скучно тотально, изо дня в день тянется, длится скучное-скучное время.
В такой тотальной скуке человек обнаруживает себя в мире как целом, раскрывающемся из настроения скуки как мир, способный никак ни во что тебя не вовлекать. Мир просто есть, он мозолит тебе взгляд, вот эти вещи – они мозолят тебе взгляд, и ты не можешь развернуться ни к одной из них так, чтобы она увлекла тебя, повлекла за собой. Ни к одному человеку ты не можешь так обратиться, что бы он тебя чем-то увлек, чем-то занял, втянул тебя во что-то интересное. Ты ни во что не втянут, ты брошен на себя в этом скучании, да и сам себе ты скучен. Хайдеггер говорит, что если мы соприкасаемся с этой глубинной, тотальной скукой, мы оказываемся гораздо меньше отвернуты от существа этого феномена, чем в ситуативном скучании или в скучающем времяпрепровождении, постоянно отгоняющем от себя скуку.
В первых двух случаях эта тотальная скука все равно правит в нашем существе, но мы живем в своего рода отвёрнутости от нее. И, если мы вдруг оказываемся способны развернуться к ней и не убегать от нее; не пытаться её преодолеть, а войти в нее, быть в ней, – мы, быть может, сумеем понять очень важную вещь: понять, чего мы ждем от мира? А ждём мы, что нас что-то увлечет, что что-то потянет нас за собой. И когда нас ничто не за собой не тянет, не увлекает, нам безумно тяжело. Но ведь мы тем самым оказываемся присутствующими в том, что есть. В фактичности нашей жизни. И в этой фактичности «скучно», поскольку сами мы ни что не решаемся; мы ждем, что нас что-то увлечёт и поведет, и не берем на себя бремя своего существования. Мы не берем на себя свою жизнь во всей её фактичности как что-то свое, и Хайдеггер говорит, что тем самым мы отказываемся от свободного и творческого присутствия в жизни, мы отказываемся свободно и творчески быть здесь. Творчески не в смысле некоего произвола, отлета воображения. Человек, как говорит об этом Хайдеггер, по-настоящему творит, когда берет на себя это бремя, эту тесноту нашего существования как задачу и возможность – возможность на свой страх и риск осуществить свою свободу.
Такая возможность у нас есть. Тотальная скука, если мы стоим в ней, даёт нам узнать себя в нашей нерешимости быть здесь, в нашем отказе от бремени нашего существования и в постоянных попытках разделаться с этим бременем, совладать с ним, справиться с жизнью. Особенно хорошо это видно, когда что-то у нас не заладилось, случилась какая-то неприятность. Например, встаёшь с утра и обнаруживаешь, что у тебя сломался телефон. И вот ты переживаешь досаду и раздражение; ты сетуешь на это так, словно бы поломка телефона – это что-то случайное, не нужное тебе, а наоборот, лишь мешающее. Всё, что ты хочешь – поскорее справиться с этой неприятностью и вернуться к своей обычной жизни. Но ведь когда ты обнаруживаешь с утра, что твой телефон сломался, эта поломка уже часть твоей жизни. И это тыэту часть жизни бессильно пытаешься выбросить из своей жизни, а на деле в этом событии теряешь себя, и потому теряешь время и силы. А можно ведь и иначе: я проснулся, телефон не работает, и в данное мгновение я здесь, без всяких «если бы», «почему» и «зачем». Как мне быть – нет, не с телефоном как с чем-то отдельным, но как мне быть в фактичности того, как и в чём я обретаюсь сейчас (ведь сломавшийся телефон – лишь аспект моей ситуации) – это решаю я тем, на что я решаюсь. И тогда ничто в моей жизни не будет лишним, и сам я ни в чём не буду потерян.
Всё, что есть, всё, что с нами случается, всё, что выпадает нам на долю, все наши тяготы и радости — это наша жизнь. Задача в том, чтобы жить всё это как свою жизнь, какой бы она ни была. Для этого нужно мужество, порой большое, ведь бывают и такие обстоятельства, которые взять на себя как часть своей жизни очень тяжело. Но всё же это не только возможно, но и целительно, и плодоносно.
Брать на себя всё, что приносит нам жизнь, можно по-разному. Возможен, к примеру, героический путь такого взятия. Человек тогда, подобно гомеровскому герою, без страха и надежды идёт навстречу своей судьбе. В пределе, жизнь его тогда становится трагедией, в которой сам герой раскрывается в своей красоте и силе. Если брать близкие к нам примеры, то, на мой взгляд, человеком такого трагического отношения к жизни был З. Фрейд.
Но есть другой путь, «ещё превосходнейший» (1 Кор 12:31): путь веры. Путь, о котором говорит, в том числе, Кьеркегор в пятой беседе своего «Евангелия страданий» [3]. Размышляя о тесном пути христианина, Кьеркегор говорит о том, что теснота здесь – не внешний атрибут пути, это «не путь тесен, но сама теснота является путём». Входя в эту тесноту, христианин раскрывается в глубочайшей вере, в доверии Богу, в глубочайшей открытости Богу и ближнему, и в глубочайшей любви. Мы не можем говорить, что мы живем по вере, если мы всю свою жизнь не берем на себя. Фактически — это хорошая проверка на каждый день. Ты постоянно, каждое мгновение словно стоишь тогда перед вопросом: где твоя вера? Что-то задело, уязвило и ты уже бушуешь: «Зачем мне это? Не хочу!». А значит, ты отказываешься идти свой путь – ведь именно это сейчас твой путь; сейчас ты здесь, и по вере тебе дастся все для того, чтобы идти. «Всё возможно верующему»! Обещано, что и смертоносное тебе не повредит, а ты отказываешься!
Таким образом, настроения - скука, тревога и др., – если мы сумеем не отвернуться от того, что они нам могут раскрыть, способны обнажить нашу отвёрнутость от жизни, желание что-то отбросить в ней, нежелание брать на себя своё существование в его полноте. И в тоже время они ставят нас перед открытой возможностью такого взятия – возможностью, без свободного осуществления которой для нас будет совершенно закрыт путь веры, на котором каждое мгновение глубочайшим образом одаривает нас.
Дай Бог нам найти этот путь, дай Бог нам этим путём идти, а когда мы сходим с него – вновь и вновь на этот путь возвращаться!
Литература
1. Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997. 452 c.
2. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики. Мир – конечность – одиночество / Пер. с нем. В.В. Бибихина, А.В. Ахутина, А.П. Шурбелёва. – СПб., Владимир Даль, 2015. 592 c.
3. Кьеркегор С. Евангелие страданий. Электронный источник. [URL: https://predanie.ru/book/219881-evangelie-stradaniy-hristianskie-besedy/ Дата обращения: 1.02.23].