Галина поставила сковородку на плиту и услышала, как в прихожей щёлкнул замок. Михаил вернулся раньше обычного — она даже не успела переодеться после работы.
— Уже дома? — крикнула она, не оборачиваясь.
— Отпустили пораньше, — ответил он из коридора. — Что на ужин?
— Картошка с курицей.
Он вошёл на кухню, поцеловал её в висок — вскользь, по привычке — и сел на своё место у окна. Галина слышала, как он листает что-то в телефоне. Обычный вечер, каких было уже несчётное количество за двадцать два года брака.
Они поели почти молча. Михаил похвалил курицу, она сказала, что купила новый порошок и надо бы постирать его рабочие рубашки. Он кивнул. Она убрала тарелки.
Потом он ушёл в зал смотреть телевизор, а она ещё долго стояла у раковины и смотрела в окно на соседний дом, где в одном из окон горел тёплый жёлтый свет, и за занавеской двигалась чья-то тень.
Началось всё с соседки.
Точнее, с того, что соседка сделала ремонт и повесила на окно тонкие белые шторы, сквозь которые по вечерам просвечивал силуэт. Галина случайно заметила это, когда мыла посуду. Ничего особенного — просто женщина ходила по своей кухне. Но однажды Михаил встал рядом, потянулся за стаканом и тоже посмотрел в окно.
— Это Светка что ли переехала? — спросил он.
— Какая Светка?
— Ну, Соколовы же там жили раньше.
— Соколовы на дачу уехали насовсем, говорят. Сдали квартиру молодой паре. — Галина вытерла руки полотенцем. — Я видела её один раз в подъезде. Симпатичная.
Михаил помолчал, глядя в окно, потом взял стакан и ушёл. Галина не придала этому никакого значения.
Но потом заметила кое-что странное. Муж стал чаще заходить на кухню по вечерам. Раньше после ужина он укладывался на диван и не вставал до самого сна — разве что за пивом в холодильник. А теперь появлялся под разными предлогами: то воды попить, то посмотреть, не осталось ли чего от ужина, то просто облокачивался на дверной косяк и стоял, будто ему было здесь интересно.
Галина поняла, в чём дело, в четверг вечером. Она уже мыла чашки, Михаил зашёл, встал рядом с ней у окна и уставился в темноту напротив. В соседнем окне горел свет, и молодая женщина что-то делала на кухне — двигалась, наклонялась, снова выпрямлялась. Михаил смотрел не отрываясь, и на лице у него было выражение, которого Галина давно не видела. Не жадное, нет. Просто живое.
Она поставила чашку и вышла из кухни.
Легла в кровать, взяла книгу и не прочитала ни строчки.
Утром она спросила — между прочим, намазывая хлеб маслом:
— Ты вчера долго на кухне торчал.
— Да так, не спалось что-то, — ответил он, не поднимая глаз от телефона.
Галина кивнула и промолчала. Не потому что ей было нечего сказать. А потому что слова, которые вертелись на языке, были либо слишком злыми, либо слишком жалкими, и ни те ни другие она произносить не хотела.
Подруга Нина, с которой они работали в одной бухгалтерии, сразу почувствовала, что что-то не так.
— Ты сегодня как неживая, — сказала она за обедом. — Что случилось?
— Ничего не случилось, — ответила Галина и поковыряла вилкой в тарелке.
— Galya, я тебя двадцать лет знаю.
— Миша в окно смотрит на соседку.
Нина помолчала секунду.
— В смысле — смотрит?
— В прямом. Она напротив живёт, окно в окно. Вечером там свет, силуэт видно. Он заходит на кухню и стоит, смотрит.
— Может, просто так? Ну мало ли, скучно человеку.
— Нина, я видела его лицо.
Нина отложила вилку.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю. Шторы задёрнуть, наверное, — сказала Галина и невесело усмехнулась.
Дома она так и сделала. Задёрнула на кухне старые тюлевые шторы, которые обычно были собраны по бокам. Получилось темновато и немного душно, но она оставила так.
Михаил вечером зашёл на кухню, огляделся и спросил:
— Ты зачем шторы задёрнула?
— Мухи лезут, — сказала Галина, хотя на улице было начало октября.
Он ничего не ответил и ушёл. Но перед сном она услышала, как он снова зашёл на кухню. Она лежала и слушала тишину. Потом встала, прошла по тёмному коридору и остановилась в дверях.
Михаил стоял у окна. Штора была чуть отодвинута — ровно на ладонь.
Галина вернулась в спальню, легла и долго смотрела в потолок.
Она не устраивала скандала. Не плакала. Просто с того вечера что-то внутри неё тихо и аккуратно закрылось — как форточка в безветренный день.
Они продолжали жить как обычно. Она готовила, он ел. Она стирала его рубашки, он говорил «спасибо». По выходным ездили на рынок, иногда смотрели вместе какой-нибудь сериал. Всё было как всегда, и именно это было страшнее всего.
Однажды в субботу Галина столкнулась с соседкой в подъезде. Та несла пакеты из магазина, и один пакет явно тянул руку вниз.
— Давайте помогу, — сказала Галина.
— Ой, спасибо огромное, — обрадовалась соседка. — Я Катя, мы недавно въехали.
— Галина. Я напротив живу.
Катя оказалась обычной молодой женщиной — лет тридцати, круглолицей, с хвостиком и усталыми глазами. Работала в поликлинике медсестрой, муж — сварщик, хотели взять ипотеку, но пока не решались.
— Тяжело сейчас с этим, — сказала Галина.
— Тяжело, — согласилась Катя. — Но мы справимся, я думаю. Мы вообще стараемся не унывать.
Они поднялись на этаж, попрощались. Галина зашла домой и почему-то долго стояла в прихожей, не снимая куртки.
Потом вошла на кухню, посмотрела в окно. Там, напротив, горел свет. Катя уже что-то разбирала на своей кухне — обычная женщина после обычного похода в магазин.
Галина задёрнула штору и пошла ставить чайник.
Михаил в тот вечер снова зашёл на кухню. Сел на табуретку — не к окну, а просто так, посередине — и спросил:
— Что у нас к чаю?
— Пряники, — сказала Галина. — С прошлой недели ещё остались.
— Давай пряники.
Она поставила перед ним тарелку, налила чай. Хотела уйти, но он вдруг сказал:
— Сядь.
Она удивилась, но села.
— Ты злишься на меня? — спросил он, глядя в чашку.
— С чего ты взял?
— Ты стала какая-то… не знаю. Далёкая.
Галина смотрела на него и думала, что вот сейчас — самый простой момент, чтобы сказать всё. Про шторы, про окно, про его лицо в темноте. Она даже набрала воздуху.
— Устала просто, — сказала она.
Михаил кивнул и стал пить чай. Галина смотрела на его руки — крупные, с короткими пальцами, такие знакомые, что уже почти невидимые. Двадцать два года она знала эти руки.
— Миш, — сказала она вдруг. — Когда мы последний раз куда-нибудь ходили? Вдвоём?
Он поднял глаза.
— В каком смысле?
— В прямом. В кино, в кафе, в театр. Куда угодно.
Он задумался. По-настоящему задумался, не для вида.
— На юбилей к Сёмину ходили. В прошлом году.
— Это к Сёмину, — сказала Галина. — А вдвоём, просто так?
Михаил молчал. Галина и сама не помнила когда. Наверное, очень давно.
— Давай в кино сходим, — сказала она.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением — так смотрят на человека, который предложил что-то неожиданное, но не неприятное.
— Давай, — сказал он. — А что идёт сейчас?
— Не знаю. Посмотрим.
Они пошли в следующую пятницу. Галина надела то серое пальто, которое купила два года назад и почти не носила. Михаил побрился — она слышала, как жужжит бритва, и это почему-то было приятно.
В кино было шумно, фильм оказался глупый — какой-то боевик, который выбрал Михаил. Галина не следила за сюжетом. Она сидела рядом с мужем в темноте и думала о том, что давно не чувствовала его плеча рядом со своим.
В середине сеанса он взял её руку. Просто так. Может, машинально.
Галина не убрала руку.
После кино зашли в маленькое кафе неподалёку. Взяли кофе и пирожные — она эклер, он наполеон. Михаил рассказывал что-то про работу, про нового начальника, который гоняет всех по пустякам. Она слушала и думала, что давно не слышала, как он рассказывает. Обычно он отвечал на вопросы, а сам не говорил почти ничего.
— Ты вообще как? — спросил он вдруг, прервав самого себя.
— В каком смысле?
— Ну вот так. Как ты?
Галина помешала кофе ложкой.
— Не знаю, честно говоря. Как-то всё одно и то же стало. День за днём. Идёшь на работу, возвращаешься, готовишь, ложишься. И снова.
Михаил слушал серьёзно, не перебивал.
— Я иногда думаю, — продолжала она, — что мы с тобой друг на друга почти не смотрим. Ну вот так — смотрим. Давно уже.
Он не ответил сразу. Взял пирожное, отломил кусочек, снова положил.
— Я заметил, — сказал он наконец. — Просто не знал, как сказать.
— И я не знала.
Они помолчали. За соседним столиком громко смеялась молодая пара — им было, наверное, лет по двадцать пять, не больше. Галина посмотрела на них и неожиданно для себя улыбнулась.
— Мы такими же были, — сказала она.
— Ты была лучше, — ответил Михаил.
— Это как понять?
— Ну, красивее. Смеялась громче. — Он пожал плечами, немного смущённо. — Ты сейчас тоже ничего, не думай.
— Спасибо, успокоил, — засмеялась она.
И он засмеялся тоже — неловко, но по-настоящему.
Домой шли пешком, хотя мог бы ехать автобус. Было прохладно, Галина подняла воротник, Михаил шёл рядом, и они иногда касались плечами. Говорили о всякой ерунде — о том, что надо бы поменять кран на кухне, что Нинина дочка вроде бы снова сошлась с бывшим, что зима в этом году обещает быть снежной.
Ничего важного. Но Галина слушала его голос рядом и думала, что давно не слышала его вот так — просто идущего рядом и говорящего ни о чём.
Уже у самого подъезда она спросила — тихо, почти себе:
— Миш, ты скучаешь иногда? Ну, вообще. По чему-нибудь.
Он остановился.
— Скучаю, — сказал он. — По тому, как раньше было. Только не умею об этом говорить.
— Я тоже не умею.
— Вот и молчим, — сказал он.
— Вот и молчим, — повторила она.
Они поднялись домой. Галина сделала чай, поставила на стол остатки пряников. Михаил сел на своё место. За окном была тёмная осенняя улица, и в доме напротив не горело ни одного огня.
Галина посмотрела на это тёмное окно и ничего не почувствовала. Совсем ничего — ни обиды, ни злости. Только лёгкую усталость и что-то ещё, что не сразу можно было назвать. Что-то похожее на осторожную надежду.
— Завтра выходной, — сказал Михаил.
— Выходной, — подтвердила она.
— Давай на рынок не поедем. Просто так побудем.
Галина подняла на него глаза.
— Давай.
Она выключила верхний свет, оставила только маленький светильник над плитой. Стало уютнее. Михаил тянул чай и смотрел — на неё. Не в окно, не в телефон. На неё.
И Галина вдруг поняла, что замечает это. И что ей это нужно — быть замеченной. Не соседкой в освещённом окне, не случайным силуэтом. А собой. Вот так, за чашкой чая, в собственной кухне, рядом с человеком, которого она знала уже двадцать два года и которого, если честно, всё ещё не знала до конца.
Может, это и было самое интересное.