Илья с остервенением тер замерзший экран смартфона пальцем в толстой перчатке. Значок сети даже не думал появляться. Последняя палочка антенны пропала еще сорок километров назад, когда они свернули с расчищенной грейдером трассы на старую лесовозную просеку.
— Пап, ну серьезно, мы ради чего сюда премся? — Илья попытался перекричать надрывный гул старого двухтактного двигателя. — «Тут одни деревяшки, продаем!» Кому нужна эта развалюха в такой глухомани? Давай скинем участок местным рыбакам за копейки. Мне кредит за машину закрывать надо, Жанна уже плешь проела с ремонтом в ванной, а мы по сугробам прыгаем!
Степан, плотный мужчина в выцветшей теплой куртке, сидевший за рулем снегохода, даже не обернулся. Он лишь чуть сильнее сжал рукавицами рулевые дуги, уводя тяжелую машину от торчащего из-под снега пня. Гусеница с хрустом перемалывала жесткий мартовский наст, выкидывая назад фонтаны ледяной крошки. Пахло горелым бензином и сырой хвоей.
Илья раздраженно выдохнул, спрятав нос в высокий воротник модной городской куртки. Холод все равно пробирался под ткань, кусал за шею, заставлял мышцы спины мелко дрожать. Последние полгода его жизнь состояла из сплошных нервов: заказчики задерживали выплаты, жена требовала уровень жизни, к которому привыкла, а банк каждый месяц исправно списывал со счета гигантскую сумму. И тут звонок отца. Настойчивый, почти приказной: «Приезжай на выходные. Покажу кое-что, потом и решим с участком».
Снегоход тяжело перевалился через заваленный снегом ручей, вынырнул из густого ельника и остановился на небольшой поляне.
В самом центре стояла рубленая изба. Темные от времени и дождей бревна, покосившееся крыльцо, крошечные окна, затянутые изнутри мутной пленкой.
Мотор чихнул и заглох. В уши сразу ударила тяжелая, густая лесная тишина. Ни гула машин, ни звука трансформаторов. Только где-то высоко в ветвях сухо скрипела мерзлая сосна.
— Приехали, — Степан стянул рукавицы, тяжело кряхтя, слез с сиденья. — Разгружай волокуши, не стой столбом. Я пойду замок отогрею.
Илья спрыгнул на снег и тут же ухнул левой ногой по самое колено. В щель между дорогим ботинком и джинсами моментально набился снег. Он чертыхнулся сквозь зубы, подхватил тяжелые пакеты с консервами и макаронами и побрел к крыльцу.
На второй ступеньке Степан вдруг остановился. Он не смотрел на ржавый навесной замок. Он смотрел под ноги.
Илья подошел ближе и остановился рядом. На гладком белом полотне, прямо у самых досок, виднелись глубокие вмятины. Они были огромными, размером с две крупные мужские ладони, с четко пропечатанными бороздами от когтей. Цепочка следов тянулась из-за сарая, подходила вплотную к двери и уходила обратно в лес.
У Ильи по спине пробежал неприятный холодок. Лес вокруг сразу перестал казаться просто красивой декорацией. Он стал чужим и наблюдающим.
— Местные псы бегают? — Илья постарался задать вопрос как можно небрежнее, но голос предательски дрогнул.
— Не живут тут собаки, — Степан медленно присел на корточки, потрогал края следа голым пальцем. — Стая это. Три штуки, шли след в след. И прошли недавно, снег по краям еще не вымерз. Лося, видать, гнали по насту, да свернули на запах жилья. Зима затяжная, зверь голодный. Ты один за дровами не ходи.
Внутри пахло старой золой, сушеными грибами и мышами. Обстановка была спартанской до скрипа зубов: дощатый стол, две железные кровати с панцирными сетками да кирпичная печь в углу.
Степан деловито наколол щепы, заложил сухие березовые поленья. Вскоре по трубе пошел гул, кирпичи начали отдавать долгожданное тепло. Илья стянул промокшие ботинки, придвинулся к печи вплотную.
— Значит так, — отец поставил на стол жестяную банку с тушенкой. — У меня сегодня еще дела есть на старой делянке. Вернусь затемно. А ты бери бур, снасти и дуй на реку. Я там со вчера лунки прикормил, палатку поставил. Сиди, дергай плотву. Щука тоже должна брать. Проветришь голову от своих смет и кредитов.
— Да какая рыбалка, пап? — Илья с тоской посмотрел на темное окно. — Я думал, мы сейчас документы на дом посмотрим, прикинем цену, да обратно поедем.
— Документы подождут. Иди на лед, говорю.
Спорить со Степаном в таком тоне было бесполезно. Натянув поверх своей куртки старый, тяжеленный овчинный тулуп отца, Илья неохотно побрел к реке.
Внутри рыбацкой палатки, установленной на льду, было сумрачно и пахло сыростью. Илья уселся на складной стульчик, налил из термоса горячий чай и уставился на две лунки. Прошло около часа. Холод начал пробираться сквозь подошвы, пальцы ног заныли. Он уже собирался плюнуть на эту затею и вернуться в избу, как вдруг пластиковый флажок на дальней жерлице с громким щелчком подпрыгнул вверх.
Леска начала с сухим шелестом разматываться с катушки, уходя в черную воду.
Илья отставил кружку, скинул рукавицы и перехватил леску. Ледяная вода обожгла пальцы. На другом конце кто-то сильно и упрямо тянул на глубину. Нейлоновая нить больно врезалась в кожу, но азарт оказался сильнее холода. Перехват за перехватом, он тащил добычу наверх.
В лунке показалась широкая пятнистая спина. Илья подвел рыбину к краю, ловко подхватил под жабры и выбросил на лед. Щука была тяжелой, килограмма на три. Она изогнулась дугой, щелкая зубастой пастью, и гулко забила хвостом по насту.
— Эк ты ее ловко, — раздался хриплый голос снаружи.
Илья откинул полог палатки. На льду стоял невысокий, кряжистый мужик в потертом рабочем комбинезоне и с рыбацким ящиком на плече.
— Матвей я, с нижнего брода, — мужик протянул широкую, как лопата, ладонь. — Степана сын, что ли? Похож.
— Илья, — он пожал жесткую руку соседа.
— Знатная щука, — Матвей кивнул на улов. — Ты бы, Илья, закруглялся засветло. Ребята на лесовозе вчера трех серых видели. Здоровые, заразы. Зверь нынче дерзкий пошел.
— Да, отец тоже следы у крыльца нашел.
— Степан твой вообще отчаянный, — Матвей вздохнул и поправил воротник. — Всю зиму тут жилы рвет. Корячится на морозе, таскает тяжести, аж смотреть тошно. Ты бы, парень, помог ему. В шестьдесят лет такие веса ворочать — спину можно сорвать раз и навсегда.
— В смысле корячится? — Илья нахмурился, не понимая. — Он же сюда просто отдыхать ездит, печку топить да зайцев гонять.
Матвей посмотрел на него странным, долгим взглядом. Потом махнул рукой, бормоча что-то неразборчивое себе под нос, и побрел прочь по скрипучему снегу. Илья остался стоять, чувствуя, как внутри закипает неприятное предчувствие.
Отец вернулся, когда на тайгу уже опустилась глухая, черная ночь. Он заглушил снегоход, долго возился во дворе, чем-то тяжело лязгая, а потом ввалился в избу. Лицо у Степана было серым, осунувшимся. Под глазами залегли глубокие тени. Он тяжело дышал, с трудом стягивая заледенелую куртку.
— О, рыбка, — Степан попытался улыбнуться, увидев разделанную щуку на столе. — Замечательно. Сейчас печь раскочегарю заново, пожарим.
— Долго на печи, я быстрее сделаю, — Илья достал из шкафчика старую походную газовую горелку и пузатый баллон. — Пять минут делов.
— Ты с этой техникой аккуратнее, — Степан опустился на табурет, потирая поясницу. — Там резьба сорвана на вентиле. Чуть перекрутишь — травить начнет.
Илья привычно навинтил баллон, чиркнул зажигалкой. Загорелся ровный синий венчик. Он поставил чугунную сковородку, налил подсолнечного масла, кинул стейки. Масло зашипело, начало агрессивно стрелять горячими каплями во все стороны. Илья потянулся к хлипкому пластиковому регулятору, чтобы убавить пламя.
Он слегка крутнул колесико. Оно сухо хрустнуло и провернулось вхолостую.
В ту же секунду раздалось громкое, змеиное шипение. Из-под расшатанного стыка прямо на раскаленный чугун под сильным давлением вырвалась струя газа.
Пламя взметнулось до самого потолка. Старые, пересушенные десятилетиями бумажные обои над столом мгновенно пошли коричневыми пятнами, скручиваясь по краям. В тесной избе сразу стало жарко, как в духовке.
Степан резко подался вперед, но Илья оказался быстрее. Не думая о последствиях, он перехватил полыхающую конструкцию вместе с ревущим баллоном. Рукам стало невыносимо горячо, ладони словно припекло раскаленным металлом. Илья сжал зубы, одним пинком распахнул хлипкую входную дверь и с размаху швырнул горелку далеко в глубокий сугроб.
Снаружи глухо хлопнуло. Взметнулось облако густого белого пара, и наступила тишина.
Илья опустился у двери на пол, прижимая пульсирующие, покрасневшие руки к груди. Воздуха не хватало, он ловил его ртом, как выброшенная на берег рыба. Еще пара секунд — и старые бревна занялись бы, как спички. Они бы просто остались на морозе в тридцати километрах от ближайшего жилья.
Степан молча достал из походной аптечки тюбик со спасательной мазью, подошел и сел рядом на корточки.
— Давай ладони, — глухо сказал он. Густо намазал поврежденную кожу, замотал бинтом. — Реакция у тебя хорошая. Завтра эту рухлядь на свалку выкину.
Ужинали в полной тишине. Щука получилась отменной, с хрустящей корочкой, но Илья ел механически. Слова Матвея про то, что отец тут «жилы рвет», не давали покоя.
Ночью ветер за окном стих окончательно. Изба остывала, углы начали потрескивать от мороза. Илья лежал под тяжелым ватным одеялом, проваливаясь в тревожную дрему, когда его разбудил звук.
Низкий, протяжный, вибрирующий звук, от которого заныли зубы. Это был не ветер.
Илья замер, боясь пошевелиться. Снаружи, прямо под окном, отчетливо послышался хруст наста. Кто-то тяжелый переступал с лапы на лапу. Потом раздалось громкое, влажное сопение — зверь обнюхивал нижний венец сруба. Послышался скрежет когтей по промерзшей древесине.
Илья осторожно повернул голову. Степан не спал. Он сидел на своей кровати в накинутом на плечи тулупе. В его больших, узловатых руках была крепко зажата тяжелая железная пешня с остро отточенным концом. Он сидел неподвижно, глядя на запертую дверь, готовый в любую секунду встретить то, что находится по ту сторону.
— Не шуми, — едва слышно, одними губами произнес Степан. — Внутрь не полезут. Любопытствуют просто. Запах жареного масла почуяли. Сейчас уйдут.
Илья приподнялся на локте, чувствуя, как колотится сердце. В этот момент городские проблемы с кредитами, ремонтом и недовольной женой показались ему настолько ничтожными и смешными, что захотелось истерически рассмеяться.
— Пап... зачем ты сюда мотаешься? — прошептал он в темноту. — Зачем этот риск? Мороз, волки эти. Давай продадим участок, я же серьезно говорю. Поживешь нормально, в тепле.
Степан долго смотрел на дверь. Снаружи хрустнул снег, шаги начали удаляться в сторону леса.
— Утром покажу, зачем я сюда езжу, — наконец ответил отец. И больше не проронил ни слова.
Утро выдалось ясным, морозным и слепяще белым. Выпив крепкого чая, они вышли на крыльцо. Вокруг брошенной горелки снег был плотно утоптан огромными лапами, но самих хищников и след простыл.
Степан завел снегоход, прицепил к нему широкие пластиковые волокуши, и они поехали по узкой тропе вглубь леса. Ехали около часа, пробираясь сквозь бурелом. Наконец деревья расступились, открыв взгляду огромную, перекопанную территорию. Земля здесь была изрыта глубокими, неровными траншеями, словно тут прошли масштабные раскопки.
— Бывший лесозаготовительный поселок, — начал объяснять Степан, заглушая мотор. — Летом тут искатели с металлоискателями прошлись. Сняли медь, алюминий, цветнину всякую по верхам. А глубоко копать поленились. Осенью пошли дожди, края траншей осыпались. И то, что лежало на глубине двух метров, вышло наружу.
Он подвел Илью к краю самого большого оврага. Внизу, торча из мерзлой глины и снега, лежали массивные ржавые детали.
— Смотри, — отец указал вниз рукой в потертой рукавице. — Это гусеничные траки. Запчасти от трелевочных тракторов. Валы, шестерни размером с колесо. Чистая, качественная сталь. Каждая такая железка весит от тридцати до ста килограммов.
Илья спустился по скользкому склону. Ухватился перебинтованными руками за торчащий из земли кусок рессоры, потянул. Железка даже не шелохнулась, словно приваренная.
— И что ты с этим делаешь? — спросил Илья, тяжело дыша.
— Беру лом, домкрат, рычагом вытаскиваю из глины, — обыденно ответил Степан, доставая из волокуш толстый стальной трос с лебедкой. — Потом по доскам затаскиваю в сани. Довожу до трассы, там меня Михалыч на машине ждет. Забирает на базу металлоприема. Ты хоть знаешь, почем сейчас тонна хорошего чермета? А тут его тонны лежат.
Илья стоял на дне оврага, чувствуя, как холод ползет вверх по ногам. Он смотрел на отца. На его старую куртку. На его красные, загрубевшие руки с глубокими трещинами на пальцах.
В голове внезапно прояснилось. Словно кто-то нажал тумблер.
Два месяца назад, когда банк грозил Илье штрафами за просрочку платежа по автокредиту, отец перевел ему на карту крупную сумму. Илья тогда спросил, откуда деньги. Степан бодрым голосом ответил: «Да мне премию на работе выписали за хорошую службу, закрывай свои долги, не тяни».
Премию. Дежурному сторожу на складе.
Все эти деньги... Они были добыты здесь. В этой ледяной глине. В лютые сорокаградусные морозы. Под завывания волков и треск старой избы. Его шестидесятилетний отец каждые выходные приезжал сюда, брал лом и надрывал спину, вытягивая пудовые куски ржавого железа. Он стирал руки в кровь, чтобы его сын мог ездить по городу на хорошей машине и оплачивать капризы жены.
А Илья приехал сюда, кривил лицо, жаловался на отсутствие интернета и требовал «продать эти деревяшки».
Горло перехватило так сильно, что стало больно глотать. Глаза вдруг защипало от резкого холода — или не только от него. Илья резко отвернулся, делая вид, что споткнулся о скрытый под снегом корень. Ему никогда в жизни не было так тошно от самого себя.
— Ну чего встал? — добродушно окликнул его Степан, разматывая трос лебедки. — Сегодня много не увезем, сани по рыхлому снегу не пойдут. Но пару траков зацепим. Бери вон тот лом, поддень сбоку, а я натяну.
Илья медленно выдохнул. Вытер лицо тыльной стороной ладони.
Он подошел к отцу, взял тяжелый, обжигающий холодом лом. Просунул его под ржавую деталь, навалился всем весом, чувствуя, как трещит по швам дорогая городская куртка на плечах.
— Давай, пап. Тяни.
Железо с мерзким хрустом оторвалось от глины. Они тащили этот кусок по склону, утопая в снегу, скользя ботинками, хрипло дыша. Пот заливал глаза, обожженным вчера ладоням стало совсем плохо от напряжения, но Илья тянул.
Когда тяжеленный кусок металла с грохотом рухнул в волокуши, Илья привалился к краю саней, вытирая мокрый лоб.
— Мы все отсюда вывезем, пап, — сказал он хрипло, не глядя на отца. — Каждую железку достанем. А избу... избу я продавать не дам. Летом отпуск возьму. Приедем, крышу новую положим, венцы поправим. И печь переберем, чтобы тепло держала.
Степан ничего не ответил. Он аккуратно сматывал трос, но его загрубевшие руки заметно дрожали. Он подошел к сыну, молча похлопал его по плечу своей тяжелой рукавицей, крепко сжав его в знак поддержки. И в этом суровом мужском молчании было сказано больше, чем в тысяче правильных слов.
Спасибо за ваши СТЭЛЛЫ, лайки, комментарии и донаты. Всего вам доброго! Будем рады новым подписчикам!