Глава тридцатая.
– Я не Катя, – сказала в полной тишине княгиня Елизавета.
– Но вы похожи на Ольгу Юсуфову! – воскликнул Угаров. – И во Францию приплыли из России…
– Из Америки, – поправила княгиня. – А похожа – похожа потому, что сама из рода Юсуфовых.
– Вот те раз! – удивилась Кусманская.
– Я внучка князя Петра Юсуфова. Он бежал из России, когда Петра Третьего скинула с престола его жена, Екатерина. Поэтому Катей меня назвать никак не могли.
– Батюшки светы! – воскликнул Рухнов. – Игорь Борисович-то как обрадуется! Сколько лет искал дядю.
– Дед давно умер, еще до моего отъезда из Америки.
– Жаль.
– Отчего родословной не хвастались, Елизавета Петровна? – поинтересовался Мухин.
– Я в некотором роде позор семьи. Если бы не крайние обстоятельства, никогда бы и не призналась.
– Я весь внимание, – сообщил Осип Петрович.
– К данному расследованию моя история отношения не имеет, – твердо ответила Северская. – Предпочту оставить ее в тайне.
– Это дозвольте уж нам решать, имеет или нет, – грозно произнес Терлецкий. – Вопросы и к вам имеются, Елизавета Петровна. Так что слушаем.
Северская до боли прикусила губу. Молчала, обдумывая положение.
– День такой сегодня. Все исповедуются. Я все рассказала, и мне стало легче. И ты не бойся, – приободрила ее Анна Михайловна.
– Дед убежал из России с молодой женой и небольшой суммой денег. Начал с маленького ранчо, но к концу жизни имел свыше трех тысяч коров, не считая свиней, индюков и лошадей. Хоть по рождению он был князь, никакого труда не чурался. И детей, и внуков приучал к работе, чтоб неженками не росли. Я могу и коров подоить, и в хлеву убрать. Дед и про образование наше не забывал. Из Европы учителей нам выписывал. Поэтому не только английский с русским, но и французский знаю, и немецкий, и итальянский! Когда негоциями пришлось заняться, мне это здорово пригодилось.
В Америке дед с бабкой поменяли веру. Рядом жила община кальвинистов, к ним и подались. Сам дедушка к религии был равнодушен, зато мой отец проникся сильно.
Мои предки по материнской линии – гугеноты, покинувшие Старый Свет еще в конце семнадцатого века. Их община и в Америке живет по строгим правилам, большую часть времени посвящая молитвам и собраниям.
Атмосфера, царившая в доме деда, где нередко устраивали танцы, концерты и всяческие увеселения, моей матери претила, и они с отцом переехали в город. Папа, человек образованный, обучавшийся ораторскому искусству, стал проповедником. Меня и брата дед не отдал, поэтому родители навещали нас лишь на дни рождения и Рождество.
Дед умер, когда мне было шестнадцать. Хозяйство он завещал старшему сыну, моему дяде, но и остальных детей обеспечил до конца дней. Родители сразу нас забрали. Говорить по-русски нам с братом запретили, поскольку мать его не понимала. Веселиться и смеяться нельзя, из книг – только Библия.
Предстоящий брак с сыном хозяина местной лавки меня ужасал. Всем было известно, что мой будущий муж любит другую, но нашего мнения никто не спрашивал.
Известность отца как проповедника росла, из отдаленных мест приезжали верующие его послушать, начинающие миссионеры и проповедники потянулись к нему учиться и подолгу жили у нас дома. Один из них, молодой, красивый, с хорошими манерами, быстро меня увлек, не прилагая к тому никаких усилий. Мать недовольно поглядывала, но ничего не говорила. Я вдруг ожила, даже занятия в воскресной школе – рядом с возлюбленным – стали мне нравиться.
Но все хорошее быстро заканчивается. Пришла пора моему милому уезжать. Он пошел к отцу просить моей руки, но ему отказали. Тогда он предложил мне бежать. Я обняла его, нежно поцеловала и только спросила: куда? "В Нью-Йорк, к моей матушке". Той же ночью мы сбежали. Я долго плакала, прощаясь с братом, – он был посвящен в мои тайны. Жизнь с родителями угнетала его не меньше, чем меня. Он пообещал, что через пару лет, когда подрастет, приедет ко мне в Нью-Йорк.
К моему удивлению, даже разочарованию, наши отношения в пути были целомудренными. Мы целовались в щечку на ночь и спали как брат с сестрой. Мои попытки ускорить неминуемые события любимый отверг: объяснил, что без родительского благословения, без венчания в церкви жить как муж с женою – большой грех.
Моя будущая свекровь оказалась состоятельной, жила в большом каменном доме. Нас приняли радушно, словно ожидали, что сын вернется с невестой. Меня мельком, но придирчиво осмотрели, отчего мое смущение переросло в панику. Жених, рассказывая о наших приключениях по дороге, был необыкновенно весел. С родительницей они были дружны, постоянно перемигивались, что-то шептали на ушко друг другу, а после весело смеялись.
Я тоже шепнула любимому, напомнив про благословение. Он хлопнул себя по лбу, будто позабыл, и тут же сообщил матушке о наших намерениях. Та ничуть не удивилась и расцеловала нас обоих. К моему удивлению, от благочестивой родительницы разило табаком и спиртным.
Вечером…
– Умоляю, княгиня, не продолжайте! – вскочил с места генерал. Он долго размышлял, где же слышал подобную историю? И взглянув на Рооса, вспомнил. Этнограф отложил блокнот и от нетерпения непрерывно ерзал на стуле.
– Почему же, генерал? – горько усмехнулась Елизавета. – Анна Михайловна все рассказала без утайки. Моя очередь!
– Но… – не знал, что и сказать, Веригин.
– Мне нечего стыдиться! Да, меня продали в публичный дом.
Суховская охнула и лишилась чувств. Тоннеру пришлось отвлечься от раздумий, сунуть ей нашатырь. Северская продолжала:
– Со мной был небольшой кинжал, подарок деда, фамильная реликвия Юсуфовых. Его-то я и приставила к горлу первого клиента, старика француза. Он не испугался, резонно заметил, что в моих бедах нисколечко не виноват. Постепенно мы разговорились. Хорошо, что он оплатил целую ночь! Я рассказала мою историю, он – свою. Французский аристократ, Камбреме сумел избежать гильотины, сбежав из тюрьмы в ночь перед казнью. Но его семья не спаслась – родителей и молодую жену настиг безжалостный топор. Из немаленького состояния удалось отвоевать, уже при Наполеоне, только небольшой виноградник да крохотный дом с запасами вина в подвале. Наличных не было, чтобы как-то выжить, маркиз Камбреме, потомственный аристократ, начал самолично разливать вино по бутылкам и развозить по трактирам и ресторанам. Продукция его понравилась, дела пошли в гору, вскоре он прикупил еще виноградник, потом еще и еще. Через несколько лет его винный дом стал известен не только во Франции. Наладив торговлю по всему Старому Свету, он решил завоевать Новый. В одну из поездок партнеры порекомендовали ему модный бордель, где мы и встретились.
Позже Камбреме говорил, что влюбился в меня в ту секунду, когда я приставила ему нож к горлу. Наутро, получив мое согласие, маркиз выкупил у "маман" меня и документы, а вечером мы уже плыли на корабле. Ждать долго не стали, капитан зарегистрировал наш брак. Дальнейшую историю вы знаете.
Роос еле дождался, пока Северская закончит, его распирала собственная догадка.
– Вы Элизабет Джус, так? – Роос от нетерпения вскочил с места.
– Да, Джус – моя девичья фамилия. Американцы любят все сокращать, так дед из Петра Юсуфова стал Питером Джусом. Как вы догадались?
– Я же подарил вам свою книжку, а вы ее так и не раскрыли…
– В подвале у Никодима было темновато для чтения, – напомнил ему генерал.
– Ваш брат уж тринадцать лет вас ищет. Разместил объявление в моей книжке…
– Мой брат?! Питер? – изумилась княгиня.
– Да! Питер Джус-Третий! Его банк – один из крупнейших в Америке! Он истратил целое состояние, чтоб вас найти. Почему вы не писали родным?
– За свою глупость я дорого заплатила, мне не хотелось позорить семью. Думала, пусть лучше считают, что я погибла. Родителей изгнали бы из общины, они бы этого не пережили!
– Я всегда говорила, эта Берг из борделя! – зашипела на ухо Тоннеру Кусманская. – Куда катится Россия? Продажная девка стала княгиней!
– Да! – согласился доктор. – Измельчала страна! Раньше бы могла и императрицей!
Кусманская не поняла, пожала плечами и только потом вспомнила Екатерину Первую, до престола ублажавшую солдат в обозе.
Угаров встал и уже по привычке кашлянул.
– Вот неугомонный! Снова вопрос? – не удивилась Анна Михайловна. – Теперь-то что не ясно?
– Откуда у вас семейная реликвия Северских? Ожерелье?
– Камбреме преподнес, на годовщину свадьбы, – ответила Елизавета.
– То ожерелье, что императрица подарила? – задрожали руки у Анны Михайловны.
– Да, но я про это и знать не знала, пока Шулявский не поведал. Он тоже решил, что я Катя Северская, приехал меня шантажировать…
– Постойте, Елизавета Петровна! – обрадованно произнес Угаров. Хоть какие-то из его выводов подтверждались. – Расскажите по порядку.
– По порядку? – задумалась Северская. – С Анджеем мы познакомились после смерти Камбреме. Он был красив, обходителен, смел и безрассуден. Немного раздражали меня только его частые просьбы дать денег. Говорил, что все имеющееся вложил в верные акции, скоро станет богаче Ротшильда. Роман был бурным. Со дня на день я ждала предложения. Но Париж – маленький город, слухи и сплетни разлетаются там мгновенно. Анджей еще не встал предо мной на колени, а о нашем браке вовсю судачили. Неожиданно меня посетила пожилая дама.
"Зачем вам Анджей? – спросила она, войдя в кабинет. – Я-то старуха, мне любовь приходится покупать. А вы молоды, красивы, зачем вам жиголо? Оставьте его мне! Думаете, он к матушке в Варшаву поехал? Как бы не так! Живет в моем доме! И, женившись, все равно будет вас обманывать! Зачем ему лишаться коровы, которую доил столько лет?"
Я выставила ее вон, но, когда появился Анджей, потребовала объяснений. Он нисколько не смутился. "Да, я – жиголо. Но тебя, Лизл, я люблю, и хочу жениться!"
Еще несколько дней назад я с огромным счастьем ответила бы: "Да"! Но теперь попросила время, чтобы все обдумать. Анджей понял меня по-своему. Ночью я услышала, что кто-то бродит в моем кабинете. Париж славится воришками, и каждый мало-мальски обеспеченный человек держит подле себя оружие. Схватив пистолет, я поспешила в кабинет. Анджей как раз прятал за пазуху ожерелье. Полицию я вызывать не стала. Женщины меня поймут, слишком сильны были мои чувства. Но посоветовала никогда больше не попадаться мне на глаза.
Каково же было мое изумление, когда месяц или два назад мне доложили, что пан Шулявский просит его принять. Я велела передать, что, если он сию секунду не уберется, я прикажу спустить собак. Потом, конечно, гадала, как он меня нашел в России и зачем я ему понадобилась, но вскоре забыла.
Стоя позавчера у алтаря, я увидела Анджея. В церкви спустить собак нельзя, пришлось выслушать его после десерта.
Украсть сережки у д'Ариньи поручил ему один коллекционер. Когда-то они принадлежали императрице, а потом она подарила их своей фрейлине. Заказчик показал Анджею портрет этой женщины, и он поразился ее сходству со мной. Узнал Шулявский и ожерелье, когда-то составлявшее комплект с сережками. Его он когда-то пытался похитить у меня.
С д'Ариньи проблем не возникло, но чтобы найти меня, только вообразите, этот воришка обратился в полицию. Те раскопали, что во Франции я жила не всегда, приехала лишь в четырнадцатом году, а сейчас нахожусь в России. Про то, что я владею русским, Анджей знал, поэтому укрепился во мнении, что отсюда и родом.
После неудачного свидания он выяснил, что я выхожу замуж за князя Северского, родственника женщины с портрета. Увидел могилку Кати, выслушал местную легенду о пропавших во время войны драгоценностях. Как и Денис, сложил два и два и отправился в Н-ский монастырь за решающими доказательствами. Там узнал, что когда-то настоятельницей монастыря была тетка моего будущего мужа. Анджей решил выманить у меня ожерелье шантажом. Оставалось попасть на свадьбу…
– Это он поджег мост, – сообщил Киросиров.
– Не сомневаюсь! Вокруг да около не ходил. "Брак с собственным дядей! Лизл, тебя отправят в острог!" – сказал он. Как же он разочаровался, когда я кратко рассказала ему свою историю. Сначала не поверил, грозился пойти к князю, меня выдать. Я захохотала: "Мон ами, пока ты будешь рассказывать, я кликну урядника. Французская полиция очень обрадуется найденным сережкам и пойманному грабителю, а мужу я покажу все свои документы. Подумай сам, племянницу он не раз видел! Разве мог со мной перепутать?"
Анджей понял, что я не блефую. Его коллекционер готов был заплатить за комплект миллион.
– Миллион? – приподнялся с места Мухин.
– Миллион!
– А как фамилия коллекционера? – спросил Терлецкий.
– Шулявский ее не назвал. Предложил объединить усилия, но заявил, что ехать в Петербург и продавать драгоценности нужно немедленно. Истекали отведенные ему сроки, он боялся, что получит меньше денег. Предложение было настолько заманчивым, что я согласилась.
– Это была ловушка, он бы ограбил вас по дороге! – вскричал генерал.
– А князь на что? И господин Рухнов с нами бы поехал! Нет, предложение на сей раз было честным. Я по глазам видела.
– Значит, во Франции драгоценности нашлись, – вздохнула Анна Михайловна. – Говорила я Ваське, мародеры их выкопали. Он не верил, весь парк траншеями вспахал.
– Какая невероятная цепь случайностей! – воскликнул Роос. – Никакой роман не сравнится с жизнью! Украденные бриллианты через десятилетия оказались снова там, где их похитили! Сверхъестественно!
– Ну, сверхъестественного тут нет ничего, – поднялся молчавший весь вечер Тоннер. Почему-то сразу все замолчали. – И выкопали их не мародеры.
– Вы-то откуда знаете? – изумился Киросиров.
– А он, не в пример тебе, Павсикакий, умен! – припечатала урядника Анна Михайловна. – Про Митиных родителей догадался.
– Сам? – не поверил Киросиров. – Как такое возможно?
– Очень просто. – Тоннер принялся расхаживать вдоль стола, словно профессор в аудитории. – Митя упомянул день своего рождения, 20 декабря. В этом году ему стукнет шестнадцать. Ту же дату, 20 декабря 1813 года, я обнаружил на Катиной могиле. Так выяснил, кто его мать. Вспомнив, что Анна Михайловна пресекала все попытки своего сына жениться, догадался, кто отец. Вопросы есть?
– Про бриллианты хотели рассказать, Илья Андреевич, – уважительно напомнила ему старая княгиня.
– Ах да! Отряду князя Александра Северского часто удавалось внезапно нападать на одинокие обозы, избегая столкновений с крупными частями. Откуда он получал точную информацию, скрываясь в лесу, было для французов полнейшей загадкой. А ему помогал всем хорошо знакомый Сочин.
Сидевший у стенки смотритель (его пригласили по настоянию Тоннера, но за стол, как и героя Данилу, конечно, не посадили) встал и поклонился.
– Сочин! Ух, ты! – воскликнул Растоцкий. – А никогда не хвастался!
– Сочин человек скромный, себя не выпячивает. Может, потому Александр Северский так ему доверял.
– Теперь понятно, кто выдал Северского французам! – закричал Киросиров.
– Окстись, Павсикакий! Эта история всем известна, – урезонил Киросирова Растоцкий. – Французы целую деревню в сарай согнали да пообещали сжечь, если князь с отрядом не сдастся. Северский, спасая собственных крестьян, вышел из леса.
– Скорую свою гибель Северский предчувствовал, незадолго до нее как-то ночью пришел к Сочину. Но думаю, об этом подробно расскажет сам герой.
Смотритель, смущенный множеством уставившихся на него глаз, начал:
– Да что рассказывать? Пришел Ляксандра Васильевич ночью, стукнул в окошко, как было условлено.
Я во двор шмыгнул. Князь поведал, что спрятал драгоценности еще в начале войны. Место в лесу, где они с Пантелеем закопали сокровища, он и дочке показал, да опасался, вдруг забудет иль перепутает. "Ты, Сочин, человек верный, чужого не возьмешь. Я тут план набросал, если и я, и Пантелей погибнем, обязательно передай Кате".
Сочин достал из-за пазухи запечатанный конверт.
– Кому отдать, Илья Андреич? – спросил смотритель.
Тоннер пожал плечами.
– Мите, конечно. Катиному сыну.
– Выходит, потрох бородатый, ты знал, где драгоценности? – заорала на Пантелея Анна Михайловна. – А божился, что слыхом не слыхивал!
– Не божился я! – резко встал со стула купец. – Я рассказать, как на духу хотел, но вы моей Василисе вольную не дали.
– А чегой-то я вольную должна была давать? – возмутилась Анна Михайловна.
– Александр Васильевич обещал. Подарок мне на свадьбу.
– Я его обещания выполнять не обязана. Скажи спасибо, что выкупить разрешила.
– Потому кукиш с маслом и получили, а не драгоценности. Я хотел у вас денег одолжить, мечтал винную торговлю начать, а вы Василису выкупать заставили. Выкопал сам, продал, а деньги пустил в дело.
Ни капли раскаяния не было в голосе Пантелея. Анна Михайловна побагровела.
– Ожерелье я Камбреме продал, он на годовщину свадьбы подарок жене искал. А сережки себе оставил. Больно они Василисе, покойнице, нравились. Пригласит купчих, напялит и хвастается: муж из Парижу привез. Те дуры ахали. Как она померла, я смотреть на сережки не мог. Плакал, Василисушку вспоминал, потому в Париже и сдал ювелиру. Так они к д'Ариньи этому и попали.
– Все, раскольник, – радостно потер руки Киросиров. – За такое прямиком на каторгу пойдешь.
– Простите, господа, – вскочил с места Роос. – Я что-то, видимо, пропустил. Думаю, проблема в переводе… – Этнограф покосился на Лидочку. – Кто князя-то убил?
– Да, Павсикакий! – поддержала Анна Михайловна. – Ну-ка, проясни! Васька с Настей опоили Елизавету Петровну, а кто их самих отравил?
– Шулявский! – ни секунды не раздумывая, ответил Киросиров. – У него Илья Андреевич скляночку из-под яда нашел.
– А самого Шулявского? – не отставала от него Северская.
– Как кто? Тучин! А Савелия прикончил Никодим, – закончил Киросиров. – Он же и на Пантелея покушался!
– Допустим! – сказала Анна Михайловна. – А бриллианты где?
– Думаю, вместе с домом сгорели. Не успел точно выяснить. Мне мешали сильно, – стал оправдываться Киросиров. – Все, кому не лень, лезли в расследование: Рухнов. Угаров, Тоннер…
Хотел и Терлецкого упомянуть, но, взглянув в недобро улыбавшиеся глаза Федора Максимовича, передумал.
– Раз не знаешь, сядь! И помолчи, – оборвала Анна Михайловна. – Этих господ и послушаем. Княгиню они спасли, может, и про убийцу знают, и про бриллианты. Михаил Ильич! Вам слово! Да вы сидите!
– Подозреваю Митю… – начал Рухнов.
– Понятно, – не дослушала Северская. – Внук все рассказал, дураку ясно, это не он. Давайте вы, непоседливый отрок.
– Я – Елизавету Петровну… – Денису также договорить не дали.
– Значит, тоже ни черта не знаете! Перейдем к доктору. Только на вас и надежда! Знаете, кто убийца?
Тоннер привстал, медленно потер ладони, посмотрел на Терлецкого. Тот развел руками, мол, сам понимаешь, никаких доказательств за разговор не прибавилось. Убийца ведет себя осторожно, ни жестом себя не выдал, ни фразой! Но Тоннер так не считал. Появилась тоненькая ниточка. Как бы потянуть да не оборвать?
– Знаю! – решился Тоннер. – Знал еще вечером, сегодняшние события только укрепили мои подозрения.
– Что же раньше молчали? – воскликнула Суховская.
– Доказательств не было, одни умозаключения. С них пока и начну. Отравление князя и княгини – именно они, не Настя, были целью убийцы, – заранее не планировалось.
– Почему вы так решили, доктор? – спросил генерал.
– Про то, что Настя осталась ночевать в спальне князя, не знал никто, даже Никодим. Планируемой жертвой она быть никак не могла.
– Это понятно, я не про то спрашивал. Почему вы думаете, что отравитель действовал спонтанно?
– Яд был высыпан в бутылку. Это крайне рискованно, отпить из нее мог кто угодно. Например, лакей, который ее понесет. Потому я сделал вывод: решение отравить супругов преступник принял внезапно, видимо, узнав о предстоящем отъезде княгини. Прицельно, в бокал, высыпать яд он уже не мог. И мои благодарности господину Рухнову: именно он подсказал, где и когда попал яд в бутылку.
Довольный Михаил Ильич вставил:
– Горничная Катя пошла на кухню за едой для князя. Гришке, – тут Рухнов хихикнул, – поручили меня, пьяного, в комнату оттащить. Он открыл бутылку, оставил в буфетной без присмотра. Чем убийца и воспользовался.
– Днем выяснилось, – продолжил Тоннер. – что княгиня не отравлена. Преступник запаниковал и решил тайком покинуть имение. При определенных обстоятельствах княгиня могла его изобличить.
– Я же до сих пор не знаю, кто убийца! – удивилась Северская.
– Повторю: при определенных обстоятельствах. Убийца написал письмо Сочину. Но в спешке вложил в конверт помеченную Шулявским купюру (поляка тоже он прикончил, чтобы украсть сережки и выигранные деньги). Сочин на подкуп не пошел, передал письмо мне. Господина урядника я предусмотрительно вывел на лужайку, чтобы никто не подслушал, но он так размахивал письмом и купюрой, что нас заметил из окна господин Угаров, и думаю, не только он. Однако убийца изыскал способ обернуть ситуацию в свою пользу. Он пишет письмо генералу, которому было отдано на хранение ожерелье. Одним выстрелом пытается убить двух зайцев – похитить драгоценности и запутать следствие. Что ему блестяще удается! Заодно в опустевшем доме бьет по голове Пантелея. Хоть вексель и не был найден, надежда отыскать его оставалась. А Пантелей Акимович хотел вексель аннулировать!
Подытожу. Ответьте на вопрос, кто знал про вексель и сережки? Кто не вызвал бы удивления, придя рано утром к Шулявскому с сообщением о продолжении дуэли? Кто мог подсунуть ключ в сюртук Тучина, когда тот завтракал? Кто знал, где прячет Гришка ключи от покоев князя (замки, напомню, были не сломаны). И, наконец, кто умеет подделывать почерки?
Денис видел, что Киросиров глаз с него не сводит. "Кажется, пришла моя очередь попасть в подозреваемые", – грустно подумал Угаров.
– Угаров! – прошипел урядник. – Художник! Ему почерк подделать – пара пустяков. И на дуэли он секундантом был, его бы поляк не заподозрил.
– Верно мыслите, – похвалил Тоннер. У Дениса упало сердце в пятки: "Сашку оправдали, теперь за меня взялись". – Только секундантов было двое. Убийца – господин Рухнов!
Михаил Ильич судорожно засмеялся. Остальные, ничего не понимая, уставились на него. У Дениса сначала от сердца отлегло, а потом опять схватило: как же так? Зачем Тоннер клевещет?
– Илья Андреевич? Ведь именно Михаил Ильич меня нашел, спасти пытался! Чуть сам не погиб! – обратилась к Тоннеру княгиня Елизавета.
– Найти пытался. Не спорю. Но, выяснив, где вексель, закрыл в подвале и дом поджег. Потом все свалил на Никодима. А пожар-то с комнаты князя начался, правая часть дома первой сгорела!
– Даже возражать не хочется, господин Тоннер, – выпив вина, спокойно сказал Рухнов. – Вы главное забыли. Пьян я был в ночь после свадьбы. Гришка меня с трудом в комнату оттащил и сам рядом свалился. Как я мог по дому в таком состоянии разгуливать, людей убивать? Я и с утра лыка не вязал.
– Запросто: пьян был фикус, что в трофейной растет. Он до сих пор генеральским коктейлем благоухает, у меня нос чуткий. А Гришку вы сонным зельем угостили, специально у Глазьева бутылочку украли, потом тому же Тучину подкинули. Григорий, – позвал Тоннер, – вы в комнате Рухнова выпивали?
– Выпивали, – подтвердил Гришка. – На посошок.
– А когда ты шампанское для князя открывал, Рухнов где был?
– Рядом. Схватил бутылку, пытался спьяну отхлебнуть.
– Яд и положил, – сказал Тоннер.
– Пьян я был, пьян. Сколько раз повторять?! – возмутился Рухнов. – А про сережки-то я откуда мог знать? Шулявского в первый раз здесь видел.
– Напомню фразу, прозвучавшую из уст Елизаветы Петровны полчаса назад. "Шулявский, увидев портрет Ольги Юсуфовой, поразился ее сходству со мной!" В эту усадьбу поляк попал вместе с нами первый раз в жизни. Где он мог портрет увидать? Только в доме князя Юсуфова, который когда-то заказал его копию. Игорь Борисович – известный собиратель всего, что связано с историей его рода. Уверен, он и есть тот таинственный коллекционер, который нанял Шулявского. В петербургском свете давно известно о полном отсутствии у князя Юсуфова всякой щепетильности. А его секретарем являетесь вы, Михаил Ильич. Что в секретаре ценится? Складно составить бумагу и желательно написать ее почерком хозяина, чтобы тот себя не утруждал.
– Вы, господин Тоннер, – вздохнул Рухнов, – без сомнения умны. Только в шахматы плохо играете. Помните, Митя вам фигурку подставил, вы обрадовались, съели, а потом шах и мат получили. Так и здесь. Все против меня подстроено, вы меня скушать пытаетесь, а я ни при чем. Наоборот, именно я преступление раскрыл, княгиню нашел. Но на вас, Илья Андреевич, зла не держу. Преступник, как вы правильно подметили, очень умен и, несмотря на юный возраст, хитер. Я его разоблачу. В отличие от вас, у меня-то доказательства имеются.
Рухнов стал рыться в сюртуке. В один карман полез, затем в другой. Потом хлопнул себя по лбу и обратился к Угарову:
– Друг мой! Письмо, кажется, у вас осталось?
Денис раз за разом прокручивал в голове события, произошедшие несколько часов назад в подвале. Получалось, что Тоннер прав. Если бы комната уже горела, когда Рухнов из люка вылез, надо было вырываться из дома всем вместе, а не отправляться за помощью. А если не горела, а с Никодимом Рухнов столкнулся, затворяя дверь, значит, сам Михаил Ильич дом и поджег!
Рухнов дотронулся до плеча Угарова, и тот встрепенулся.
– Денис Кондратович, дайте письмо, пожалуйста!
– Да, да, сейчас… – Угаров полез было в карман, но затем передумал: – Постойте, Михаил Ильич. Одну секундочку. Я только один вопрос Мите задам. Хорошо?
Рухнов развел руками.
– Ваше право.
– Митя! В детстве все мальчишки тайники устраивают. Разные камушки, фантики от конфект там складывают. Потом там дневники хранят, любовные письма. У вас такой был?
Митя удивился:
– Был, конечно.
– А где?
– Перед домом накренившаяся липа растет. Если вверх по стволу забраться, там дупло широкое, я дощечку приладил, чтоб вода не затекала.
– Кто со мной? – крикнул Угаров. – Рухнов с той липы вчера вечером за домом наблюдал, там драгоценности и спрятал.
– Ах ты сукин сын! – Михаил Ильич от злости дернул скатерть, и вся посуда полетела на сидящих гостей. Схватив канделябр, Рухнов успел ударить исправника Степана, подскочившего к нему первым, но бежавший следом Порфирий быстро утихомирил негодяя неизменной дубинкой.
Тоннер вытер платком капли пота со лба и в изнеможении опустился на стул. Признание прозвучало! Преступление раскрыто!
– Как я решился на такое, спрашиваете? – Рухнов прикладывал к ноющему затылку кусочки льда из серебряного ведерка. Содержимое тайника безоговорочно его изобличило. Кроме искомых сережек и ожерелья, там нашли закладную на имение Северских, поддельную печатку князя Юсуфова, еще один пузырек с цианистым калием и пачку бумаги, пахнувшую духами Северской. – Хлебнете с мое нужды, не на такое решитесь!
Князь Юсуфов – страшный человек. Побогаче царя будет, а все ему мало. И ничем не брезгует, если цель наметил. Думаете, Василий Васильевич случайно пятьсот тыщ проиграл? Все подстроено было. Мой патрон давно на Носовку облизывался…
– Что правда, то правда. Мите годика три было, когда он сюда заявился, – встряла Анна Михайловна. – Могилку сестры и племянницы приехал навестить, только уж слишком моими делами интересовался. Все выпытывал – какой доход дает поместье, а если всем крестьянам оброк на барщину заменить, не больше ли получится? Я ему сразу сказала: "Не твоего, Игорь Борисович, ума дело. Поплакал над могилками – и езжай себе. Картинку как художник закончит, пришлем с оказией в Петербург".
– На свадьбу дочери Юсуфов пригласил Северского нарочно, – продолжил исповедь Рухнов. – Заранее задумал имения лишить. И меня к нему приставил, мол, "ты, Василий Васильевич, от Петербурга отвык, Мишка тебя сопроводит, лучшие места в городе покажет, где девочки, то да се". Мы и отправились, есть такое заведение на Большой Морской, очень фешенебельное. Никто не знает, но через подставных людей им Игорь Борисович владеет. Обслужили нас по высшему разряду, выпили от души, уже и лыка не вязали, а не садится Василий Васильевич за ломберный стол…
– Параскева его заговорила, – перебила Рухнова Анна Михайловна. – Жила тут одна колдунья. Долго я ее обхаживала, умоляла Ваське помочь, чтоб горькую в рот не брал, а карт в руки. С трудом уговорила, но от обеих напастей, сказала, не может, предложила выбирать. Карт-то я больше боялась…
– И тут я про кости вспомнил, в них играть и сели. Проигрался Василий Васильевич в мгновение ока – шулера у Юсуфова высшей пробы.
– Шулера? – ужаснулась Елизавета Северская.
– Да! Князь им покровительствует, а они указанных людей до последней нитки раздевают. И нотариус при них! Василий Васильевич закладную тут же и подписал. Наутро проснулся, ничего не помнит, аптекарь тамошний постарался, не хуже Глазьева микстурки варит. Как узнал Северский, что натворил, бросился к Игорю Борисовичу, плакал, умолял помочь. Юсуфов якобы выкупил у своих же шулеров закладную, но сроку Василию Васильевичу дал год. Игорю Борисовичу приятно, когда его не жуликом, не грабителем, а благодетелем считают. Выпутаться все равно никому не удается, он сразу все банки извещает, что имение заложено.
– А вы первый помощник в столь низких делах, – с ненавистью сказал Угаров.
– А мне, Денис Кондратович, деваться некуда. Я тоже должник.
– Шулера обыграли?
– Что вы, с роду карт в руки не брал. Я вам, Денис, рассказывал. Приехал в Петербург нищим калекой, отцовский приятель меня пожалел, в департамент пристроил, но быстро скончался и дальнейшую дорогу в прямом смысле слова я пробивал локтями. Бумаги писал быстро, мысли излагал толково, а что самое главное, умел почерком любого начальника писать. Ему себя и утруждать не надо, перья в чернильницу макать. Пьянствует целый день, а документы все готовы. В двенадцатый класс, губернским секретарем, уже через два года произвели, а еще через два уже коллежским числился.
Жалованье нищенское, комнатку снимал крохотную и смрадную, оттого на службе допоздна задерживался с удовольствием. Писал бумаги, подбирал документы. Еще через четыре года сделали меня столоначальником. Скажете, не Бог весть какая шишка, таких в Петербурге сотни; только я вздохнул вольготней, комнатку сменил на лучшую, о прислуге задумался. В мечтах начальником отделения себя видел, мундир надворного советника примерял. И кроме жалованья в карманах стало что-то звенеть. Тут голова моя от неопытности и вскружилась. Поторопился! Посулили десять тысяч, деньги невероятные. Глаза загорелись, про осторожность и осмотрительность забыл. Дело касалось распределения казенных подрядов, мой подопечный просил изъять кой-какие документы, а другие, наоборот, подделать и подложить, чтоб решение в его пользу было принято. Так я и сделал, но вторым претендентом на подряд был князь Юсуфов, друг нашего министра. Уволили меня со скандалом, началось следствие. Комнатка была за два месяца вперед оплачена, в ней целыми днями и сидел. Идти было некуда, жизнь казалось конченной, впереди маячила каторга. Однажды раздался стук в дверь. Я решил, что это полиция, но вошел князь Юсуфов. "Таких ценю! Ваш поступок дерзок, говорит о незаурядном уме. И хорошо подделать документы не всякий сможет. Однако вы нанесли мне ущерб в сто тысяч серебром. Выбор за вами – ехать на рудник или отработать долг у меня на службе". – А следствие? – не понял я. "Наша Фемида столь же бескорыстна, как и чиновники, – засмеялся он. – Ну-с?"
Денег мне не платили, я жил на всем готовом во дворце князя. Выполнял и обычные секретарские обязанности, и всевозможные щекотливые, как в случае с Северским. Ваше имение не первое и далеко не последнее, захваченное им.
– Но зачем? Юсуфов и так невероятно богат!
– Во-первых, он жаден, во-вторых, вести жизнь честного, порядочного человека ему скучно. У него, как у породистой лошади перед скачкой, раздуваются ноздри и горят глаза, когда он придумывает, как отнять у кого-нибудь имущество или разорить конкурента.
Я попал в рабство. Поначалу пытался узнать, сколько лет буду отрабатывать. "До смерти", – ответил князь. Не сомневаюсь: он имел в виду мою кончину. Периодически работавшие на него люди пропадали, появлялись другие. Нотариусы, шулера, фармацевты (у одного из них я как-то стащил цианистый калий) рано или поздно узнавали слишком много, и князь давал кому-нибудь поручение от них избавиться. Были у него подручные, способные и на такое.
Кстати, Шулявский меня не видел, его провели через тайный вход с улицы. Но князь не догадывался, что я нашел способ подслушивать разговоры в его кабинете. Думаю, вместо обещанного миллиона пан Анджей получил бы нож в сердце, уж слишком жаден Игорь Борисович.
Меня постигла бы такая же участь, но снова спасли длинные уши – Юсуфов отдал приказ о моем убийстве. Наверное, новый кандидат нашелся на место секретаря. Вечером мне поручили доставить письмо в самый конец Фонтанки – туда бы и сбросили мое тело.
Приглашение на свадьбу от Северского поступило накануне, я просто не успел о нем доложить. Забрав закладную (Юсуфову подложив копию), я отправился сюда. Письмо от имени князя и доверенность написал уже по дороге, благо печаткой с инициалами Юсуфова обзавелся заранее. Оставалось получить вексель. Уже нотариусов вызвал, уже в руках подержал – и тут Северские в Петербург собрались. Что прикажете делать?
– А Шулявский?
– Пока перед десертом все гуляли, я его комнату обыскал. Зря поляк сережки при себе держал, живым бы уехал. Когда ночью я вышел из покоев князя, услышал: кто-то спускается. Аккуратно выглянул – Тучин. Мысль и мелькнула, как сережки заполучить. Потом ему улики и подбросил.
– А вы не боялись, что Юсуфов предпримет розыск, когда ему доложат, что вы не появились на Фонтанке? – спросил Тоннер.
– Я и о том позаботился. В кухмистерской, куда зашел перекусить перед дорогой, обедал господин, отдаленно меня напоминавший. Я предложил за небольшую плату принять участие в розыгрыше доброго приятеля, поджидавшего меня на Фонтанке. Одолжил крылатку, показал, как прихрамываю…
– Вы – чудовище! – Денис бросился с кулаками на Рухнова.
Исправники с трудом скрутили разъяренного юношу.
– А на суде дадите показания против Юсуфова? – спросил у Рухнова Терлецкий.
– На суде? – усмехнулся Рухнов. – Сомневаюсь, что я до него доживу. У Юсуфова везде связи имеются. Зарежут меня прямо в тюрьме.
– Мне вас, голубчик, нисколечко не жалко, – припечатала старуха Северская.
– А кто мне рисуночки отправил? – спросила вдруг Маша Растоцкая. Все тайны прошедших трех дней были раскрыты, кроме одной, касавшейся непосредственно ее.
– Как кто? – удивился Рухнов. Уголки его губ ехидно скривились. Хорошо Маша на него уставилась, не заметила, как густо покраснел Митя. – Это…
– Это Михаил Ильич послал, – перебил Рухнова Терлецкий. Тот изумленно на него уставился, но Федор Максимович так многозначительно поиграл желваками, что преступник препираться не стал.
– Ну да! Я же чудовище!
– Павсикакий Павсикакиевич! – начальственным тоном проговорил Мухин. – Когда мерзавца в тюрьму повезете?
– Думаю, завтра, Осип Петрович.
– Не упустите, как ямщика!
– Виноват, больше не повторится. Самолично сопровожу.
– Мы всех троих вместе свяжем, никуда не сбегут, – подтвердил Степан.
– Троих? – удивился Мухин.
– Петушкова, Пантелея и хромого.
– Петушков? – удивилась Елизавета. – Он сбежал давным-давно. Когда Рухнов скатерть дернул. Думаю, след уже простыл…
– Как сбежал? – Киросиров плюхнулся на стул и схватился за сердце.
– М-да, дела! – возмущенно проговорил генерал. – Придется ехать мне. Ну и блюстители, двоих за день упустили.
– А Пантелей ни в какую тюрьму не поедет, – неожиданно сказала княгиня Елизавета. – Мы сами с ним разберемся, по-семейному. Имение по праву принадлежит Мите, как и драгоценности. Сережки и ожерелье он получит сегодня же, стоимость остальных драгоценностей Пантелей ему возместит. Так, Пантелей Акимович?
Купец развел руками:
– Так, матушка.
– Я от своих прав на имение отказываюсь, но его еще надо выкупить. Я самолично поеду к Юсуфову с этим векселем. Нам есть о чем поговорить. Кстати. Пантелей Акимович, эти пятьсот тысяч я тебе не зачту.
– Как так? – испуганно спросил купец, лихорадочно подсчитывавший в уме сумму потерь.
– Ты деньги Северских крутил? Крутил! Пятьсот тыщ вроде процентов будут.
Пантелей закрыл забинтованное лицо руками.
– И не забудь мне стоимость ожерелья выплатить. Камбреме его у тебя купил, а я Мите за так отдаю. И д'Ариньи компенсацию…
Пантелей молча кивал забинтованной головой.
– Спасибо тебе, Лизонька, – расплакалась старуха Северская.
Две княгини обнялись.
– И еще я хотела бы отблагодарить господ, спасших меня от верной гибели, – продолжила Елизавета. – Каждый год, на Рождество и Пасху, вам будет доставляться ящик моего лучшего вина. Илья Андреевич, Денис Кондратович, Павел Павлович, оставьте свои адреса.
– Елизавета Петровна, – откашлялся генерал. – Если позволите, я хотел бы сопроводить вас в Петербург.
– И про тебя, Данила, не забыла, – оторвала взгляд от Павла Павловича Елизавета. – Проси, чего хочешь!
– На Кате жениться, – выпалил дядька. – Очень вас прошу, продайте ее моему барину.
– Сколько раз повторять, Данила, – перебил Тучин. – У нас в поместье девок больше, чем мужиков. Не буду я никого покупать, своих куда деть не знаем.
Северская смерила юношу недовольным взглядом и сразу же приняла решение:
– Тогда мы Катерине дадим вольную. Митя, вы не против?
Юноша кивнул. Против была его бабушка, но ее никто не спрашивал.
– Надеюсь, господин Тучин последует моему примеру.
Тому ничего не оставалось, как выдавить из себя согласие.
– И Глашеньке вольную! Глашеньке моей, – упал на колени перед Северскими Глазьев. – Женюсь, обещаю!
– Это у некоторых с девками перебор, у меня наоборот, нехватка, – зашипела Анна Михайловна.
– Так внучка же ваша, – не сдавался Глазьев.
– Внучка? – удивилась Елизавета.
– Таких внуков у меня целая деревня, – отрезала старуха.
– И правнук скоро будет!
– И Глашке вольную даем. Правда, Митя? – спросила Елизавета.
Самый ужасный день в Митиной жизни заканчивался настолько хорошо, что он был готов отпустить на волю всех, оставив себе только Машу.
Эпилог
Расставались не спеша. Вроде и в одну сторону ехать, и мир тесен, а сведет ли судьба еще раз?
Генерал попрощался первым. Как и обещал, он вызвался лично доставить преступника в город. Рухнова, со связанными сзади руками, привели из конюшни, где под наблюдением Степана и Порфирия он ночевал. Исправники поеживались от утренней прохлады и широко зевали. После вчерашней взбучки они не сомкнули глаз, проведя ночь под аккомпанемент рухновского храпа и лошадиного ржанья.
Михаил Ильич всем приветливо кивнул и поздоровался, но ответа не получил. Кто смотрел презрительно, кто отчужденно, а Денис Угаров так и вовсе в сторону. Тяжело вздохнув, Рухнов стал забираться в карету, вновь одолженную Киросировым у княгини Елизаветы. Со связанными руками сделать это было нелегко, но исправники пособить не спешили, откровенно забавляясь мучениями арестанта.
– Развяжите его немедленно, у него плечо прострелено, – не выдержал Тоннер и бросился на помощь Рухнову.
– Благодарствую, Илья Андреевич, – сказал тот, когда при поддержке доктора, наконец, уселся. – Жалею, что вам калия не подсыпал. Мыслишка такая была, больно уж сообразительны.
– И вам спасибо, за то, что не успели, – сухо кивнул Тоннер.
– Постойте! Так я и не понял, почему вы Митю из подозреваемых вычеркнули, – напомнил Рухнов. – Ведь все против него было.
– Отношения с Настей его давно тяготили, поэтому он часто ночевал не у себя, а у Анны Михайловны, за ширмой. При старой княгине всегда сиделка, и там похотливая дама Митю не беспокоила. В ночь после свадьбы за ширмой он и улегся. Когда я осматривал старую княгиню после инсульта, спросил у сиделки, как больная провела ночь. Та ответила: "Спокойно, не кричала, Катю не звала. Даже Дмитрия Александровича ни разу не разбудила".
– Понятно! – снова вздохнул Рухнов. – Всего наилучшего!
– Прощайте. – Тоннер вылез из кареты.
– Был рад! Был чрезвычайно рад, – торопливо сунул руку Киросиров, быстренько потряс и так стремительно полез внутрь, что осталось непонятным, чему собственно урядник радуется: тому, что Тоннер помог преступления раскрыть, или тому, что он наконец убирается восвояси.
Круживший вокруг кареты на вороном коне генерал спешился. Он давно уже со всеми простился, но не отказал себе в удовольствии еще раз сгрести Тоннера в охапку.
– Ты через год, Илюха, приезжай сюда на свадьбу. У Елизаветы Петровны траур закончится, надеюсь, не откажет мне, – сказал Павел Павлович шепотом. – Я и рапорт об отставке написал, Николай в Петербург повезет. Лады?
Такое предложение было не единственным. Под одобрительным взглядом Веры Алексеевны держались за руки Маша и Митя. Разлучница-ночь показалась им длинной, как никогда, – семи утра не было, как Митя засобирался к Растоцким.
Как самовар сверкал Ерошка: ему тоже дали вольную, когда Мари согласилась выйти за него замуж.
И Ольга Митрофановна была на седьмом небе. Горлыбин угостил ее исчерпывающим, даже по меркам Суховской, ужином, и она, отбросив всякие сомнения, осталась у него и на завтрак.
– Всегда подозревала, – делилась она впечатлениями с Растоцкой, – что худые жрут больше толстых! Только тщательно это скрывают!
– Так он сделал тебе предложение? – тихонько спросила Вера Алексеевна.
– И не одно, – гордо сообщила Суховская. Оказалось, кроме жены Горлыбин не прочь завести и детишек. С замиранием сердца поинтересовался у дамы сердца, не против ли она, если он будущих чад обучит музыке. Предыдущая супруга тому всячески препятствовала, детки выросли, так и не познав радостей нотной грамоты, и потому к отцу относились с неодобрительным предубеждением. Суховская не возражала, материнские инстинкты бурлили в ней ничуть не меньше женских, а деток от первого брака унесла проклятая скарлатина. Но была загвоздка – лет ей было чуть больше тридцати, а ежемесячные для всех дам события не происходили уже давно. Потому с утра она помчалась к Тоннеру. Краснея и смущаясь, поведала о проблеме и даже дала себя осмотреть, что при других обстоятельствах никакому мужчине не позволила бы.
– Детородные органы в полном порядке, Ольга Митрофановна, – сказал Илья Андреевич.
– Но…
– Совет дам. Только не обижайтесь, – прервал, вытирая руки, Тоннер. – Если хотите детей, немедленно худейте. Пуда два скиньте, и месячные вернутся.
Глазьев с Глашей тоже приглашали его на свадьбу. Анна Михайловна долго советовалась с Тоннером: как не допустить новых инсультов. Больно на правнуков посмотреть хотела. Илья Андреевич порекомендовал не выгонять Антона Альбертовича – тот может и кровь пустить, и в травах понимает. Скрепя сердце, старуха согласилась, и Глазьев долго благодарил Тоннера.
– Я вам книжек пришлю. Почитайте, углубите знания. И доктором больше не называйтесь, чтоб в оказию не попасть. Говорите, что фельдшер…
– Спасибо вам, спасибо, дорогой Илья Андреевич!
– И не пейте больше. Водка, она мозг разъедает, – припугнул Глазьева Тоннер. – Приезжайте в Петербург, я вам на вскрытии покажу.
– Не беспокойтесь, Илья Андреевич, – вылезла из-за спины будущего мужа Глашка. К новому своему положению она еще не привыкла, стеснялась. – Зачем мне пьющий?
– Прошу приглядеть за Данилой, – попросил Глазьева Тоннер. – Собачьи укусы зашивать опасно. Промывайте, обрабатывайте, потихоньку заживет. Настойка ромашки, тысячелистника… Да вы лучше меня знаете!
Самому Даниле Тоннер дал записку со своим петербургским адресом.
– Понимаю, скоро свадьба, потом медовый месяц, да и раны зажить должны. А потом приезжайте. Мне слуга нужен, да и кухарка не помешала бы. Умеешь готовить? – обратился доктор к Катерине.
– Пальчики оближете, – заверила она.
– Предложение заманчивое, – рассудительно ответил Данила. – Обещать не буду, с женой надо посоветоваться…
– Уже посоветовались, – прервала будущего мужа Катя. – Конечно, поедем! Вольная, не вольная, все одно – работать. А Тучин мне твой не нравится, хотел тебя в тюрьму упечь.
– Так переживает Сашка, – качая головой, сказал Данила. – Приходил, жалованье предлагал. Просил не бросать. И у меня душа болит.
– И мне будет платить? – ехидно спросила Катя.
– Тебе – нет. Говорит, девок и без тебя хватает.
– Коли Данила не захочет, я сама к вам приеду! Я теперь девка вольная!
– Что с тобой делать? Решено, Илья Андреевич! – решился Данила. – Отгуляем свадебку, и ждите!
Роос уезжать отказался. Собирался днем на похороны князя Северского, а вечером – на Данилино сватовство.
– Крестьянская свадьба отличается чем-то от барской? – стал пытать он на прощание Тоннера.
Терлецкий смотрел на доктора умоляюще – задерживаться в Носовке ему совершенно не хотелось.
– Никогда не имел чести, – дипломатично ответил Тоннер.
– Что ж, будете в Америке – жду в гости! – протянул руку Роос.
– Доберетесь до Петербурга, тоже заходите!
– До зимы бы доехать! – крепко обняв Тоннера, пожаловался ему на ухо Терлецкий. – Он уже спрашивал у Глазьева, скоро ли Глаша родит… Крестины ему подавай!
Тучин с Николаем уже погрузились в генеральский дормез. Ехать решили вместе, благо адъютанту предстояло рапорт в Петербург везти. А коляска, на которой путешествовали раньше молодые художники, была поручена заботам Данилы – пусть пока подлатает да на ней же до столицы добирается. Дядька расстраивать Тучина не стал, ничего не сказал о том, что к новому хозяину уходит, загрузил в дормез вещи и сейчас в пятый раз показывал, где что лежит. Сашка с Николаем снова любезничали, слушали его вполуха, даже с Тоннером попрощались небрежными кивками. Зато Денис прослезился:
– Вы жизнь мне спасли! Вторым отцом стали!
– Полноте, Денис Кондратович. По правде сказать, уже тошнит от благодарностей.
– Ваш ум, ваша логика…
– Хватит скромничать! Рухнова изобличила именно ваша смелая догадка.
– Все равно, мне бы ваши таланты…
– Открою по секрету, главный из них – любопытство. Самое интересное обычно содержится в ночных горшках. – И Тоннер подмигнул Денису. Угаров смутился, вспомнив свой ужас при исследованиях доктора в спальне. – Кстати, меня мучает вопрос. Чем объяснить чрезвычайную нежность в отношениях господина Тучина и веригинского адъютанта?
– Ммм… – замялся Денис. – Великие художники часто любят не только женщин. Леонардо, Бенвенуто Челлини…
– А вы?
– А я не великий.
– Тогда я вас смело обниму на дорожку. Жду в гости!
Дормез отъехал, и тут же к крыльцу подкатила коляска Тоннера. Из нее вылез Сочин.
– Всю ночь починяли! – деловито доложил смотритель. – Рессоры заменили, а в оглобле трещину нашли. Теперь до самого Петербурга доедете!
– Спасибо, солдат, – обнял его доктор. Потом забрался в коляску и посмотрел на крыльцо усадьбы.
Все ему махали. Илья Андреевич бросил последний взгляд на Машеньку Растоцкую. Прижавшись к Мите, она улыбалась. Ах, как жаль, что ее сердце занято!
– Следующим летом приезжайте! – Вера Алексеевна не поленилась спуститься с крыльца. – Лидочку будем выдавать! Поверьте матери, через год не хуже Машеньки будет!
– А может, и приеду, – ответил Илья Андреевич и хлопнул ямщика по плечу. – Трогай!
