все главы здесь
Глава 57
Женщина стояла посреди двора, не решаясь сделать шаг, словно боялась, что если пойдет дальше, то все исчезнет. Но потом все же решилась и вошла в интернат такой походкой, будто не шла, а плыла. Спустя время в игровую забежала воспитатель Елена Владимировна.
— Валя… Игнатова, — выдохнула она, и в ее глазах мелькнули слезы.
Валя сидела неподвижно, лишь две прозрачные бороздки появились на щеках. Все дети тоже замерли.
Елена Владимировна подошла к девчушке.
— Валь! — шепнула она ей на ушко. — Твоя мама приехала. Пойдем. Домой поедешь.
Валя поднялась и пошла медленно, словно не верила, что это может быть правдой.
Женщина увидела дочь, вздрогнула, качнулась в сторону, все, кто видели, — ахнули, боясь, что она упадет, — сторож дядя Ваня кинулся и поддержал ее своей единственной рукой. Женщина кивнула ему в знак благодарности, легонько отстранила — и пошла навстречу дочери, сначала шаг, потом еще. Потом у нее откуда-то взялись силы и она побежала.
— Валечка… — сорвалось у нее с губ, и это имя прозвучало так, будто она выдыхала его из самого сердца.
Валя остановилась. Смотрела и не узнавала… а потом вдруг с криком, который словно обрушил стены, рванулась вперед.
— Мама, мамочка!
Они столкнулись посреди коридора — неуклюже, больно, слишком резко. Женщина упала на колени, но не отпустила дочь ни на секунду. Обхватила ее, прижала к себе, гладила, целовала лицо, волосы, плечи…
— Я нашла тебя… — шептала она, задыхаясь. — Прости… прости меня… что долго… я жива… я за тобой. Домой поедем.
Валя сначала не плакала. Стояла, вцепившись в материнское пальто, как в последнюю опору.
А потом разрыдалась — громко, навзрыд, по-детски, так, как плачут только тогда, когда больше не нужно быть сильной, а можно снова быть просто ребенком… дочкой своей живой мамы.
Дети смотрели молча. Они вышли следом, их не остановили. Кто-то отворачивался. Кто-то кусал губы. Кто-то сжимал кулаки так, что белели пальцы. И все плакали…
Внутри у них было все сразу: и зависть — острая, болезненная, стыдная; и радость — потому что это возможно; и вера — потому что если за Валей пришли, значит, и за ними тоже могут прийти.
…В тот день дети, у которых еще были живы матери, стали ждать с удвоенной силой, ждать писем, звука машины, шагов, голосов — любого знака о том, что все кончено.
Витя стал еще мрачнее. Он мог часами смотреть в пустоту и думать, что если надежда приходит не ко всем, значит, она тоже умеет выбирать.
Потом как-то рано утром приехал папа Арины. Он был без одной ноги. Они долго стояли посреди двора, обнявшись, потому что Ариша увидела его в окно, узнала и выскочила к нему из спальни почти голая, в одних трусиках. А папа стоял и не знал, что делать! Он не мог взять своего ребенка на руки, не устоял бы, и свою огромную шинель тоже не мог надеть на нее…
Потом забрали Ксюшу, а чуть позже Веру. Детей забирали, и это было счастье для них…
…Прошел целый год. Целый, длинный, тягучий, нескончаемый год, в котором Аня жила ожиданием. Она просыпалась с мыслью, что сегодня — вот именно сегодня обязательно. Засыпала с тем же. Вот завтра… завтра точно.
Мама вот-вот приедет. Не может не приехать. Просто почему-то задерживается. Просто тяжело. Просто дорога
длинная.
В интернате все еще было много детей из Ленинграда… все еще очень много… Надежда, что приедут и заберут, медленно утекала с каждым днем.
Аня выросла, повзрослела. Лицо стало строже, взгляд — внимательнее, будто она все время кого-то высматривала. Да так и было…
Письма она писала по-прежнему, аккуратно, старательно выводя буквы, но ответов не было. И каждый раз, когда воспитательница входила с почтой, у Ани сжималось сердце — и каждый раз отпускало, оставляя внутри пустоту.
В интернате появилась новая учительница. Оксана Григорьевна.
Совсем еще молодая, с мягким тихим голосом, внимательными глазами и привычкой чуть наклонять голову, когда слушает, — будто каждое слово для нее важно.
Почему-то она почти сразу выделила Аню. Часто садилась рядом, хвалила негромко, почти между делом.
Иногда, будто невзначай, клала на край парты конфету или кусочек сахара: «Возьми, это тебе». Иногда без слов.
Аня сначала смущалась, потом почему-то настораживалась, а позже привыкла, но не расслабилась — внутри всегда жило чувство, что нельзя позволять к себе слишком близко подходить. Вдруг мама приедет — а она тут уже… Принимать ласку чужой женщины Анюта считала предательством и потому была очень сдержанной в проявлении чувств к Оксане Григорьевне.
И вот однажды учительница попросила:
— Аня, останься после урока. Нам нужно поговорить.
Класс опустел, за окнами шумели совсем окрепшие здоровые дети — кто-то смеялся, кто-то бегал…
Оксана Григорьевна села напротив, сложила руки, долго смотрела на Аню, не решалась начать разговор.
— Анечка… — начала она осторожно. — Я давно хотела с тобой поговорить.
Аня напряглась, села ровно, подбородок приподняла.
— Я знаю, что ты ждешь маму, — продолжила учительница. — И это правильно. Это очень важно. Но… иногда в жизни бывает так, что взрослые не могут прийти, даже если очень хотят.
Аня почувствовала, как внутри поднимается горячая волна.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Оксана Григорьевна, — я бы очень хотела, чтобы ты стала моей дочкой. Я хочу удочерить тебя.
Слова упали — и разбились.
Аня вскочила так резко, что стул опрокинулся.
— Нет! — закричала она, сжав кулаки. — Нет! Никогда!
Глаза ее сверкнули, лицо побледнело.
— Нельзя! Потому что у меня есть мама! — выкрикнула она. — Она жива! Она приедет за мной! Скоро! Я знаю! Слышите?
Оксана Григорьевна поднялась, сделала шаг к ней, но остановилась — не посмела приблизиться.
— Анечка… я не хотела тебя обидеть… Прости меня!
— Вы ничего не знаете! — почти плакала Аня. — Вы не имеете права! Она меня любит! Она меня не бросила!
Слова рвались наружу, выливаясь как из переполненной бочки…
Все, что она держала в себе так долго. Все страхи, о которых не позволяла себе говорить.
— Я буду ждать, — сказала она уже тише, но твердо. — Сколько надо. Я никуда не пойду. Извините!
И в этот момент она была не ребенком. Она была взрослой женщиной, которая держится за последнюю ниточку — потому что если отпустить, жить дальше будет не для чего.
Оксана Григорьевна молча кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Я понимаю. Прости меня.
Аня вышла из класса, не оглядываясь.
А вечером, лежа в кровати, она уткнулась лицом в подушку и прошептала:
— Мам… ты ведь приедешь, да?
…Так прошли все годы войны — один за другим, почти неотличимые, связанные между собой не датами и не событиями, а ожиданием, которое не ослабевало ни на день.
Аня ждала маму. Она ждала ее утром, когда просыпалась в уютной спальне интерната, ждала днем, когда сидела за партой и машинально выводила буквы, и ждала вечером, перед сном, когда особенно остро казалось, что если закрыть глаза — мама может прийти.
Сначала она поддерживала Витю, когда он подолгу молчал и смотрел куда-то сквозь стены. Аня садилась рядом, брала его за руку, гладила по голове и говорила тихо, почти шепотом, что надо потерпеть, что они обязательно доживут, что не может быть, чтобы все это было зря, что боль уйдет когда-нибудь.
Потом все незаметно поменялось. Теперь уже Витя поддерживал Аню. Он делал это без слов, как умел — садился рядом, клал руку ей на плечо, а иногда просто медленно и осторожно гладил по волосам, будто боялся причинить боль. Когда Аня плакала, он не утешал ее — он просто был рядом, и этого оказывалось достаточно.
А потом наступил сорок пятый год. Тот день не был похож ни на один другой — будто само время остановилось, затаило дыхание. Вдруг заговорило радио, сначала привычно, почти равнодушно, а потом голос изменился, стал напряженным, громким, и вдруг прозвучало слово, которое столько лет произносили вслух и надеялись, что это вот-вот свершится. Свершилось!
Победа!
Сначала никто не поверил.
Потом люди начали кричать, а потом — плакать.
В коридорах, во дворе, на улице обнимались, целовались, смеялись и рыдали одновременно, кто-то падал на колени, кто-то поднимал руки к небу, будто хотел удержать это мгновение, чтобы оно не исчезло.
Дети смотрели на взрослых и только потом начинали понимать: радость, которую они видят сейчас, — это не просто счастье, это нечто большее, чем все, что знали раньше. Тогда они еще не осознавали, что эта радость останется с ними теперь навсегда.
Благодарю за очень важную для меня и своевременную поддержку
можно здесь
Татьяна Алимова