Автобус трясся на каждой яме, словно тоже сомневался, стоит ли ехать в её прошлое. Лера сидела у окна, сжимая в кармане лошадку так, что ногти впивались в кожу. За стеклом тянулись знакомые поля, серые домики, тот самый поворот к старому карьеру.
Она не была в родном посёлке несколько лет — всё откладывала, находила причины: смена на работе, кредиты, «некогда». Сегодня оправданий не осталось.
На остановке «Лесная» вышло всего трое. Дорога к дому была такой же: кривой тротуар, облезлые подъезды, запах варёной капусты из чьих-то окон. Сердце стучало чаще, чем в цеху, когда гудели все пилы сразу.
Мама открыла почти сразу, хотя звонок был тихим.
— Лера? — Она всегда произносила её имя так, будто удивлялась, что дочь действительно пришла. — Ты чего не позвонила? Я бы… — Она глянула на её рабочую куртку, на ботинки в опилках. — Ты с работы прямо?
— Прямо, — кивнула Лера, проходя в знакомый коридор с ковриком в клеточку. — Мам, нам поговорить надо.
Мама напряглась мгновенно, по-собачьи. Её худые плечи вздёрнулись.
— С сыном что? — спросила она первым делом. — Что с Илюшей?
— С Илюшей всё нормально, — устало улыбнулась Лера. — Это… другое.
На кухне было душно и пахло жареным луком. Мама машинально включила чайник, поставила на стол сахарницу, хотя знала: Лера давно не ест сахар. Села напротив, сцепив пальцы.
— Говори, — выдохнула она.
Лера вытащила из кармана брелок и положила на клеёнку.
Мама сначала даже не пригляделась. Потом взгляд её словно застрял.
— Это откуда? — голос стал сиплым.
— На пилораме нашли портфель, — начала Лера. — В опилках. Внутри были бумаги, старые, по леспромхозу. И это. — Она толкнула лошадку пальцем. — Моя. Та, что папа вырезал.
Мама взяла брелок, пальцы у неё задрожали. Она провела большим пальцем по выжженной гриве, по обломанной ноге, по той самой царапине.
— Я думала, ты её потеряла в школе, — прошептала она. — Ты тогда три дня плакала, потом… перестала. Я… — Она сглотнула. — Я её видела у него на ключах, один раз. Уже после того, как ты сказала, что потеряла.
Он сказал: «Лерке новую сделаю, а эту… пусть у меня будет, чтобы под рукой была». — Она прикрыла глаза. — Потом… потом всё закрутилось.
Тишина повисла тяжёлая. Только чайник вскипел и сам отключился, щёлкнув выключателем.
— Мам, — тихо сказала Лера. — Ты знала, где он погиб?
Мама медленно поставила лошадку на стол.
— Нам сказали: «лесоповал за посёлком Горный». Там всегда рубили. — Она пожала плечами. — Ты же знаешь, я туда никогда не ездила. Зачем? — Она резко вскинула взгляд. — Лер, что ты хочешь у меня спросить?
Лера достала сложенный вчетверо акт о несчастном случае. Разгладила на столе.
— Я хочу знать, что ты подписывала.
Мамино лицо стало усталым. Очень старым.
— Там были другие бумаги, — сказала она после паузы. — Не такие. Эти… я не видела. Ко мне пришёл главный инженер, кажется, и ещё какая-то женщина. Сказали: всё оформлено, вот тут подпись, чтобы получить компенсацию и страховку. Я… подписала. Я ничего не читала. — Она вытерла глаза краем фартука. — Лера, я тогда еле соображала. Ты маленькая, денег нет, тело… тело не отдали сразу. Сказали, там… — она запнулась. — Лучше не смотреть.
Лера перевела взгляд на строчку «личная неосторожность».
— Здесь написано, что он сам виноват, — почувствовала, как внутри поднимается старая, почти забытая злость. — Что нарушил технику безопасности. Ты согласна с этим?
Мама вскинулась, как от пощёчины.
— Что за глупости! — вспыхнула она. — Твой отец… он с пилой родился. Он людей оттуда вытаскивал, когда они тупили, а не наоборот! — Голос сорвался. — Но мне сказали: «Или подписываете, или… не получите ничего. А вы ребёнка как кормить будете?» Я… подписала.
Молоко в маленькой эмалированной кружке вдруг вскипело и убежало, залив плиту тонкой белой пеной. Мама вскочила, машинально вытирая, ворча себе под нос, будто пыталась этим шумом заглушить другое.
— Мам, — мягче произнесла Лера. — В бумагах только подписи начальства. Ни тебя, ни бабушки. Будто вы вообще к этому не имеете отношения.
Мама остановилась, всё ещё держась за тряпку. Повернулась медленно.
— То есть… — она села снова. — То есть они… сами всё там написали? А меня… — горькая усмешка дрогнула на губах. — Меня использовали, чтобы галочку поставить в другом месте. Это же… давно было, Лер. Кому ты теперь что докажешь?
Лера смотрела на лошадку. В деревянных глазницах не было ответа.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но кто-то спрятал эти бумаги. Не выбросил, не сжёг, а спрятал. В опилки. Почему?
Мама пожала плечами, уже уходя взглядом внутрь себя.
— Может, кто-то передумал подписывать враньё. Или испугался. Тогда много чего боялись. — Она нервно перекрестилась. — Лер, оставь ты это. Тебе работать, ребёнка растить. А ты… будешь с какими-то старыми бумагами бегать. Оно тебе надо?
Лера собирала слова, как опилки в мешок.
— Оно мне надо, потому что я двадцать лет думала, что отец сам виноват, — тихо сказала она. — Что… не доглядел. А теперь читаю и понимаю: его просто списали. Как повреждённый станок. И мне вдруг легче и тяжелее одновременно.
Мамина рука дрогнула и легла поверх Лериной. Редкий жест.
— Я тоже так думала, — шёпотом призналась она. — Только… боялась это себе сказать. Потому что если не он виноват, то кто? А у нас тогда всё от них зависело.
Они сидели молча, прижимаясь друг к другу через стол, через бумагу, через двадцать лет недоговорённостей.
— Что ты собираешься делать? — первой спросила мама.
Лера глубоко вдохнула.
— На пилораме сказали: можно попробовать поднять архивы. Может, у кого-то ещё были такие случаи. — Она пожала плечами. — Я не юрист, я вообще… просто Лера из цеха. Но, может, хотя бы правда где-то на бумаге появится. Не только эта, из двух строчек.
— Архивы… — мама задумчиво посмотрела в окно. — Знаешь, кто тогда всё там подписывал? Фамилию я запомнила, потому что его все шёпотом обсуждали. Наш новый сосед тогда как раз оттуда приехал. Леспромхозовский. Они его «Иванычем» звали, но по документам он был… — она поморщилась, вспоминая. — Корнилов, что ли? Или Карпов? Нет… — Она вдруг вскинула палец. — Кормин! Точно. Тебе тогда смешно было, ты всё «кармин» повторяла, как помаду. Кормин Андрей Львович. Главный по технике и безопасности. Без него ни одну бумагу не подписывали.
Имя отозвалось в памяти неприятным холодком. Лера вспомнила, как в детстве слышала: «Кормин приезжал, всех построил». И ещё: «Кормин сказал — значит, так и будет».
— Он сейчас где? — спросила она.
Мама пожала плечами.
— Говорили, в район уехал. В администрацию, что ли. Умный, пробивной. Такие не пропадают.
Лера уже почти видела: кабинет, жалюзи, толстые папки, аккуратный человек в очках, который скажет: «Девушка, ну вы же понимаете, срок давности…» и равнодушно отодвинет её версию жизни в сторону, как ненужную смету.
И всё равно внутри что-то упёрлось.
— Мам, я завтра возьму выходной, — тихо сказала она. — Съезжу в район. В архив, куда пустят. В администрацию. Если найду этого… Кормина — поговорю. Если не найду — хотя бы узнаю, что произошло на самом деле.
Мама вздохнула, как человек, которому предлагают снова пережить свою молодость, но без обещания, что на этот раз будет лучше.
— Делай, как знаешь, — сказала она. — Только… Лер, не разрушь себе жизнь этим. Правда — она штука хорошая, но иногда… поздно приходит.
Лера кивнула. Поздно — не значит, что её надо выгонять на порог.
Ночевать она осталась у мамы.
Не из сентиментальности — так было удобнее: автобус утром, архив, потом уже пилорама или звонок мастеру, что возьмёт отгул. В старой комнате всё было почти как раньше: выцветшие обои с розами, шкаф, который скрипел при каждом дыхании, стол у окна. Только вместо её школьных тетрадей — мамины лекарства и аккуратно сложенные газетные вырезки.
Лера легла, повернулась к стене. В ладони — лошадка. Она возила пальцем по выжженной гриве, пока линии не запомнились снова, как маршрут до дома.
Сон не шёл. В темноте она вдруг ясно увидела: отцовские руки в стружке, сигарета в зубах, как у Сергеича, его голос: «Всегда смотри, где стоишь». И чьи-то другие руки, чужие, ставящие подпись под словами «личная неосторожность».
Архив районной администрации оказался в подвале: бетон, запах сырости и стеллажи, уходящие в полумрак. Девушка за столом в вязаном жилете посмотрела на Леру без особого интереса.
— Вам какие годы? — спросила она, уже разворачивая толстую тетрадь регистрации.
— Две тысячи третий, — ответила Лера. — Леспромхоз, несчастный случай. Фамилия Киселёв. — И, возможно, документы, подписанные Корминым Андреем Львовичем.
При этой фамилии в глазах девушки мелькнуло что-то похожее на узнавание. Или ей показалось.
— Кормин… — протянула та. — Андрей Львович сейчас у нас замглавы по ЖКХ, — сказала буднично. — На втором этаже кабинет.
Имя вдруг выпрямилось, обрело лицо, синюю папку, личный секретариат.
— Мне бы сначала документы, — спокойно произнесла Лера, хотя внутри всё подскочило. — Потом… к нему.
Девушка пожала плечами.
— Как хотите. Заявление напишите. Вот образец. — Она подтолкнула к ней листок с текстом. — Паспорт есть?
Когда все графы были заполнены, когда копия паспорта отправилась под скрепку, Леру провели между стеллажей.
— Вот тут у нас леспромхоз, — сказала архивистка, ткнув пальцем в секцию. — По годам разложено. Ищите. Если что найдёте, скажите, я сделаю копии. Только аккуратно, не рвите.
Пальцы Леры снова и снова цеплялись за картонные корешки: «2001», «2002»… «2003». Папки были тяжёлыми, с рыхлой бумагой. В каждой — сметы, приказы, списки. Глаза быстро замылились. Но когда она увидела знакомый бланк «Акт о несчастном случае», сердце забилось чаще.
«…Киселёв П.А…» Та же формулировка, те же подписи. Но внизу — приписка ручкой: «Рассмотреть вопрос о дисциплинарном взыскании с начальника смены». Эта строчка была аккуратно зачёркнута. Рядом — коротко: «Не требуется». И подпись: «Кормин А.Л.»
Лера почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Кто-то сначала решил наказать начальника, потом передумал. Почему?
Она листала дальше и нашла ещё один документ: «Служебная записка». Женский почерк, неровный, нервный.
«Считаю, что при составлении акта по несчастному случаю с гражданином Киселёвым П.А. не были учтены следующие обстоятельства…» — дальше шли детали: неисправная лебёдка, жалобы работников, отсутствие страховочного троса. В конце — фамилия, зачёркнутая так, что невозможно прочесть, и штамп: «Получено. Рассмотреть.» Ни резолюции, ни подписи.
Становилось прохладно, хотя воздух был спертый.
— Нашли что-то? — раздалось за спиной.
Лера вздрогнула. Архивистка заглядывала через плечо.
— Да, — выдохнула Лера. — Можно копии этого, этого… и вот этого.
Когда копии шуршащими листами легли в прозрачный файл, Лера почувствовала себя так, будто держит в руках не бумагу, а крошечный, но очень тяжёлый кирпичик. Если таких кирпичей собрать много — может, что-то и сдвинется.
— Вы к Андрею Львовичу пойдёте? — спросила девушка неожиданно тихо.
— Пойду, — кивнула Лера.
— Он сегодня на месте, — заметила та. — Только… — помялась. — Там секретарь строгая. Без записи трудно.
Лера поблагодарила и поднялась на второй этаж. Коридор здесь был уже не сырой, а отремонтированный: линолеум, пластиковые окна, таблички на дверях. На одной — «Заместитель главы района по ЖКХ и инфраструктуре. Кормин А.Л.»
Секретарь действительно была строгой: аккуратные волосы, бумажный стаканчик с кофе, взгляд, которым, казалось, можно было отфильтровать людей ещё на пороге.
— К Андрею Львовичу запись на следующую неделю, — отрезала она, едва Лера представилась. — У вас какое вопрос?
Лера выдержала этот взгляд.
— По поводу несчастного случая на лесоповале в две тысячи третьем году, — чётко сказала она. — Погиб мастер Киселёв Пётр Андреевич. Тогда Андрей Львович подписывал документы. У меня появились вопросы по этим подписям.
Секретарь на секунду растеряла официальный тон. Её пальцы чуть сильнее сжали стаканчик.
— Андрей Львович занят, — всё же повторила она, но голос стал мягче. — Оставьте контакты. Мы вам перезвоним.
Лера вдруг почувствовала, что если сейчас уйдёт, то не вернётся. Всё растворится, как тот снег двадцать лет назад.
— Я подожду, — сказала она.
Секретарь подняла бровь.
— Сколько потребуется, — добавила Лера. — У меня один вопрос, но очень старый. Он слишком долго ждёт ответа.
И села на стул у стены, крепче сжимая файл с копиями и маленькую деревянную лошадку в кармане.
Где-то за дверью шуршали бумаги, звенел телефон, глухой мужской голос отдавал распоряжения. Лера слушала этот гул, как когда-то гул пилорамных станков. Тогда она была просто работницей с лопатой. Сейчас — дочерью, которая наконец пришла туда, где когда-то решили, что её отец «сам виноват».
Дверь кабинета приоткрылась. Секретарь заглянула внутрь, что-то сказала. В ответ раздался короткий, сухой голос:
— Пусть зайдёт. На пять минут.
Секретарь повернулась к Лере:
— Проходите.
Пять минут — это смехотворно мало, чтобы переписать прошлое. Но, возможно, достаточно, чтобы впервые за двадцать лет его вслух оспорить.
Лера поднялась, выпрямила спину — ту самую, что за три месяца на пилораме стала крепче, чем за десять лет в офисе, — и вошла в кабинет к человеку, чья подпись когда-то перевесила жизнь её отца.
продолжение