Валерий Введенский. Старосветские убийцы. Главы 19-23

Глава девятнадцатая

Кто-то стучал в дверь, и Тоннер с трудом разлепил глаза.

– Да, да! Войдите, – громко сказал Илья Андреевич, потом вспомнил, что дверь заперта на засов, встал и накинул халат.

– Кто там?

Из-за двери раздался шепот:

– Это я, Гришка!

Илья Андреевич отодвинул засов, и в комнату протиснулся лакей.

– Ты чего шепотом?

– Так велели, – снова еле слышно сказал Гришка.

– Кто?

– Сочин, смотритель со станции.

– Шепотом разговаривать?

– Он в парке спрятался. Я шел по аллее, а он меня хвать!

Тоннер потряс головой. Либо он не до конца проснулся, либо Гришка пьян.

– Что дальше?

– Утянул меня в чащу, а там и спрашивает: "Грамоту знаешь?"

Тоннер потянул носом воздух. Гришка на пьяного не походил, на ногах стоял уверенно.

– Я схватил Сочина за грудки и спрашиваю: "Пирогов с беленой объелся?" Ничего он мне не ответил, знай свое гнет: читать, писать умеешь? Я, конечно, много чего умею, например, бутылку с шампанским правильно открыть, в бокал красиво налить. Это не каждому доверят, правда? А читать мне незачем. Что я, поп?

Илья Андреевич помотал головой. На попа Гришка не походил.

– Вот и я про то! Так и сказал. А он в ответ: "Поклянись и перекрестись!" Я подумал, а чего бы мне не поклясться? Так и сделал, а он велел к вам идти. Но тайком, чтобы никто не видел. Дело у него к вам, – закончил Гришка. – Секретное! Как пойдете по центральной аллее, смотрите налево. За седьмым пеньком увидите большой дуб. От него десять шагов вглубь, там Сочин и ждет. Просил никому ни слова.

– Постой! – Медицина приучила Тоннера замечать всяческие несоответствия и строить на них суждения. – Грамоты, говоришь, не знаешь, а пеньки считать умеешь?

– Мне без счета никак. Сколько господ за стол сядут, столько надо тарелок поставить и вилок с ножами положить.

– Понятно, – сказал Тоннер. – За седьмым, говоришь, пеньком?

– Все верно, за седьмым. И чтобы не видел никто!

Тоннер пожалел, что не взял со смотрителя денег. Одно дело – осмотреть бедняка по доброте душевной, и совершенно другое – разыскивать его среди пеньков. Наверняка решил уточнить, можно ли хоть по праздникам любимых пирогов отведать?

К капризам и странностям больных Илье Андреевичу было не привыкать: бывало, проведешь у пациента весь вечер, все растолкуешь, рецепты выпишешь, двадцать раз повторишь, что пить-кушать можно, а что нельзя. Вконец обессиленный, домой вернешься, только разденешься – тут как тут лакей с записочкой, а в ней просьба прибыть снова, и немедленно, вопрос жизни и смерти. На ночь глядя, кляня все на свете, тащишься назад. А всего делов-то: пациент забыл уточнить, можно ли в церкви вином причаститься.

Доктор все-таки выбрался из дома тайком, через буфетную. На заднем дворе сделал вид, что направляется на псарню, потом повернул в парк. Чтобы попасть на центральную аллею, надо было пересечь боковую. Задумавшись, доктор едва не погиб под колесами аглицкой кареты. Хотя та уже подъезжала к дому, сумасшедший кучер гнал со всей силы, не жалея лошадей. А за каретой скакал на лошади генерал Веригин.

Пришлось Тоннеру продолжить путь через буреломы нерегулярного парка. На центральной аллее, как и было велено, отсчитал сначала пеньки, потом шаги. Никого. Разыграл, что ли, Гришка? Тоннер уже хотел повернуть назад, как его окликнули. Сочин, оказывается, перепрятался.

– Я наблюдал, не увязался ли кто за вами, – пояснил он, подходя к доктору.

Хотя в парке было прохладно, с Сочина каплями стекал пот, и Тоннер укорил себя за бессердечность. Пациенту стало хуже, он меня вызвал, а я?

– Что случилось? – спросил Тоннер, немедленно схватив смотрителя за руку, чтобы сосчитать пульс.

– Ничего, вашебродие. Со мной все хорошо. Вот почитайте, какое письмо прикололи к линейке! – Свободной рукой смотритель достал из-за пазухи конверт.

Раскрыв конверт, доктор вначале достал оттуда двести рублей ассигнацией. Бумажка была покрыта карандашными расчетами, а в конце стоял итог: "Пятнадцать тысяч триста семьдесят пять". За отсутствием бумаги Шулявский на ней вчера считал тучинский проигрыш. Стало быть, письмо написал убийца! Достав очки, Тоннер прочитал:

"Милостивый государь!

Эта скромная сумма – задаток за вашу линейку. Если поможете покинуть имение, получите ровно в десять раз больше. Ямщика тоже не обижу. Запрягите четверку и ждите меня через три часа после наступления темноты на развилке тракта, возле могилы Екатерины Северской".

Тоннер перечитал письмо несколько раз. Почерк разборчивый, ровный, если судить по обилию завитушек на заглавных буквах – женский. Но из текста не понять, кто писал – мужчина или женщина. Нарочно или случайно, автор избежал личных форм. Потом доктор посмотрел сквозь листок на солнце – бумага хорошая, плотная, белая, скорее всего иностранная, но без водяных знаков, не именная. По своему обыкновению, понюхал. Тонкий запах этих духов Тоннеру был знаком: не далее, как вчера, когда целовал руку новобрачной, ощутил его. Чувствительный нос доктора различал сотни запахов, улавливал нюансы и оттенки. Тоннер безошибочно называл составляющие и иногда шутил, что в нем погиб парфюмер.

– Никак убивец написал? – спросил Сочин.

– Почему вы так решили?

– А зачем честному человеку за две тыщи линейку покупать?

– Логично.

– Что делать будем, господин доктор?

– Засаду устроим. Подгоняйте линейку к назначенному времени, попробуем захватить негодяя. Только никому ни слова.

– До встречи, господин доктор! – Сочин отправился в обратный путь, как и пришел, тропинками по парку, чтоб никто не заметил. Доктор же вышел на аллею и вернулся в усадьбу.

При входе в дом его снова чуть не сбили – на этот раз Гришка. Широко распахнув дверь, лакей вылетел из нее с криком: "Савелий, Савелий!" Тоннер чуть не упал.

Он прошел в трофейную. Там метался, как тигр по клетке, Киросиров.

– Савелия не видали? – с ходу спросил он Тоннера.

– Нет. Гришка его ищет.

– Его все ищут. Он вот этому молодцу, – урядник ткнул пальцем в Ерофея, – сказал, что княгине гаплык. Хотим уточнить, что он имел в виду.

Веригин добавил:

– По дороге мы нашли чагравого мерина. Стоял себе на лужку, пасся. А княгиня как в воду канула.

– Мария Растоцкая подтвердила слова Тучина? – Доктор повернулся к Угарову.

– К сожалению, нет.

– Кто бы сомневался… – радостно заметил Киросиров.

Тоннер подумал, что Тучин приколоть письмо никак не мог, все время под охраной был, да и про сочинскую линейку не знал, смотритель о ней у беседки рассказывал, там Александра не было. А вдруг его сообщник Угаров?

Сегодня утром, пока Денис умывался, Тоннер позавидовал его крепким налитым мускулам. Сам доктор, хоть и грузен, физически был не слишком развит. Явится такой молодец к коляске – не совладаем! Сочин – старик, в таких делах не помощник.

Кого взять с собой? Генерала? Тоже староват! Адъютант Николай Тучина охраняет. Глазьев у постели умирающей дежурит, да и плюгав. Рухнов – калека. Остается Киросиров… Малосимпатичен? И что из того? Зато не стар, опять же власть местная. На каком основании мы с Сочиным человека задержим? А урядник – на абсолютно законном. Жаль, Федор Максимович уехал…

Стоп! Тоннер обругал себя последними словами. "Преступник пытается покинуть усадьбу. Да я сам подсказал предлог Терлецкому! Он ухватился за него – и был таков! Но тогда почему отдал генералу ожерелье? Если он преступник, то поступил нелогично. Господи, кому же тут можно верить?"

Из покоев князя осторожно высунулся Петушков, вчера уволенный, а сегодня удивительным образом восстановленный управляющий Северских. Подошел к печальному Мите и, тактично откашлявшись, доложил:

– Гробы готовы, Дмитрий Александрович. Уже и примерочку сделали. В самый раз обоим!

– Что ты, шельмец, здесь делаешь? – подскочил к Петушкову конкурент, Павел Игнатьевич.

– А вы не кричите, Павел Игнатьевич. Это ваша хозяйка и князя отравила, и мою племянницу. Не вы ли ей помогали? У меня теперь Дмитрий Александрович хозяин.

Павел Игнатьевич побагровел:

– Тысяча чертей! Это твоя Настя всех убила!

– Нате-ка выкусите! Ваша хозяйка! Господин доктор, – Петушков кивнул в сторону Тоннера, – убедительно это доказал! Не вы ей яд покупали?

Павел Игнатьевич кинулся было на Петушкова. Был он и поздоровее, и помоложе, но проявил неосторожность: противник ткнул его легонько кулачком в кадык, и согнулся бывший моряк.

– Дмитрий Александрович! На который час перенос тел в храм назначим? – невозмутимо продолжил Петушков.

Митя нервно мял длинные пальцы и молчал. Тем временем Павел Игнатьевич разогнулся. Глаза его горели.

– Сейчас тебе будет зюйд-вест! – прокричал он Петушкову, но Митя внезапно встал и занял позицию меж ними.

– Пока жена моего покойного брата отсутствует, а тетушка при смерти, дозвольте, Павел Игнатьевич, мне самому тут распоряжаться. – Он повернулся к Петушкову: – Траурную процессию назначьте на одиннадцать и пригласите оркестр Горлыбина. Кузена надо проводить достойно.

Павел Игнатьевич тяжело задышал:

– Горлыбин за свою музыку три шкуры дерет. Вы бы деньгами чужими, господин Карев, не разбрасывались, ехали бы в свою деревеньку…

– Забываетесь, Павел Игнатьевич! – Митя покраснел и круто развернулся, сам готовый броситься на бывшего моряка.

– Как Елизавета Петровна вернется, сразу выгонит вас отсюда, – пообещал Павел Игнатьевич. – Не любит она родственников покойных мужей. Берговская родня приезжала, хотели в приживалах пожить. Приказала спустить собак…

– А если не вернется ваша Елизавета? – Митя с ненавистью посмотрел на Павла Игнатьевича.

– Вам-то не все равно? Вот, – берговский управляющий показал на Рухнова, – кредитор сидит. Ваша-то деревенька и сотой части заклада не стоит, имение не выкупите!

– Кушать подано! – В трофейную с полотенцем на рукаве величественно вошел дворецкий.

"Через три часа после наступления темноты, – вспомнил Тоннер. – Значит, в десять! После ужина буду говорить с Киросировым".

Следом за дворецким в комнату ворвался Гришка:

– Нет нигде Савелия, всю усадьбы прошерстил.

– А ты про гаплык точно слышал? – повернулся к Ерофею Киросиров. Кучер стоял рядом с Мари, они держались за руки. Друг на друга не смотрели, но на лицах обоих было написано безмерное счастье.

– Точно, – подтвердил Ерофей. – Он еще сказал, как пойдет на покой, за меня слово замолвит, чтобы старшим конюхом поставили. Мол, ему тут все обязаны…

– Не ты ли, Петушков, Савелию обязан? Господа, это он всех отравил! – сделал вывод Павел Игнатьевич и снова ринулся на Петушкова. Но тот опять продемонстрировал завидную технику: чуть отступил в сторону и выставил ногу, о которую противник споткнулся и с грохотом рухнул на пол. Петушков немедля уселся на лежачего и схватил его в оттяжку за волосы.

– Я свою кровинушку отравил? Которая меня из нищеты вызволила?

Павел Игнатьевич от боли ответить не мог, только выл.

– Да как язык твой поганый повернулся! – не мог успокоиться Петушков.

Киросиров, в обязанности которого входило недопущение мордобоя на вверенной территории, принялся разнимать дерущихся.

Петушков слез с Павла Игнатьевича. Тот немного полежал, потом, кряхтя, поднялся.

– Попадешься ты мне, крыса сухопутная, – прошипел он Петушкову.

Чтобы драка не разгорелась вновь, урядник напомнил:

– Господа! Ужинать звали! Пойдемте скорее. И вы откушайте с нами, Павел Игнатьевич.

Тот отряхнулся и грубо ответил:

– Нет уж, ешьте сами! В рот тут ничего не возьму, еще и мне отраву подсыплете! – Взглянув на глупо улыбавшегося Ерошку, Павел Игнатьевич злобно крикнул: – Чего скалишься? Глашку обрюхатил, теперь за Мари взялся…

Вновь переводивший Роосу Угаров смолчал, не желая расстраивать горничную! Симпатичный кучер давно ей нравился, а сегодня оказалось, что и она ему! Девушка хорошела на глазах, словно распускавшийся цветок под лучами солнца. Жаль, нет Тучина! Только он с его легким штрихом мог бы это запечатлеть!

За год стажировки в Италии Денис понял, что он сам – всего лишь неплохой рисовальщик. Нет в нем той искры таланта, что разгоралась в Тучине! Желание стать художником угасло. Зачем рисовать, заранее зная, что портреты, баталии и натюрморты плохи? Зная заранее, что Тучин нарисует в сотню, тысячу раз лучше? Денис молод, еще успеет найти занятие, в котором достигнет истинных высот! Но окончательно расстаться с живописью мешала ответственность перед Владимиром Алексеевичем Тучиным, вложившим душу и немалые средства в обучение.

Митя грубо оборвал Павла Игнатьевича:

– Глашка? Дочь Савелия? Она от Антона Альбертыча понесла! При чем тут ваш кучер?

Все посмотрели на Глазьева, пришедшего доложить о состоянии здоровья подопечной. Антон Альбертович густо покраснел, опустил маленькие глазки и сказал невпопад:

– А что? Доктора тоже люди!

Павел Игнатьевич сухо со всеми раскланялся и в сопровождении влюбленной парочки отбыл, остальные направились в столовую. Тоннер задержался в трофейной – Денис Угаров пожаловался на печень, попросил осмотреть.

– Не пьянея, значит, пьете? А печень не обманешь. Укладывайтесь на диван. – Доктор засучил рукава, намереваясь пропальпировать больной орган.

– Да не болит у меня ничего, – неожиданно сказал юноша. – Мне поговорить с вами надо.

– Слушаю. – Доктор медленно опустил рукава.

– Как вы считаете, Тучин виновен в смерти Шулявского? – быстро спросил Денис.

Тоннер чуть было не сказал, что и раньше сомневался, а уж после сочинского письма и подавно. Но сдержался. Может, Тучин с Угаровым друзья только с виду, а на самом деле нет. Подставил Сашку приятель, а теперь выпытывает, поверили ли? Пусть думает, что поверили.

– Виновен, – ответил доктор.

Денис круто развернулся и пошел в столовую. Надежда на Тоннера не оправдалась, а сам разрешить загадку Угаров не мог. Слишком все запутано: портрет, сережки, ожерелье…

Кому открыться? Генералу? Хороший человек, но художников никчемными людьми считает. Терлецкий? Он уехал. Хочется верить, что за подмогой. Уряднику? Глуп как тетерев. Какой из урядника следователь? Если бы Рухнов колышки не заметил…

Рухнов! Вот кому откроюсь!

Глава двадцатая

Адъютант Николай неловко уронил нож, а когда полез за ним под стол, опрокинул стул.

– Вот чума! – воскликнул Веригин. – И зачем тебе к щам нож?

– Масло на хлеб намазать, – сонным голосом ответил адъютант.

– Да! Маслице вкусное, с чесночком. Исконная русская еда: щи, хлебушек… Вам нравится? – поинтересовался генерал у Рооса. Веригин уже выпил водки, ему хотелось поговорить.

– На мой вкус жирновато, – ответил искренне Роос, – но вкусно!

– "Вкусно", – проворчал генерал. – Привыкли, понимаешь, к протертому гороху. И это вы считаете супом?

Роос промолчал, понимая риторический характер вопроса.

– Мы, русские, таким, простите, дерьмом свиней откармливаем! А сами едим правильно. Оттого у нас народ кроткий, богобоязненный. Поест от пуза, на душе станет хорошо, и всякие глупости в голову не лезут! Знаете, откуда в Европе парламенты?

– Демократические традиции восходят к Древней Греции… – начал было Роос.

– Нет! – Генерал воздел к потолку палец. – Человеку при неправильном питании организм сигналы посылает. Если вместо щей питаться овощным бульоном с гренками, живот от голода бунтовать начинает. И человек вслед за ним: "Долой короля! Да здравствует парламент! Свобода, равенство и братство!" Менять что-то надо, а что – непонятно… Тут бы гречневой каши со свининой, да сверху рюмочку. Ты, Гришка, наливай, да не жалей. Но не жрете вы гречку! Один шпинат да артишоки! Правда, Пантелей?

– Правда, ваше высокопревосходительство, – подтвердил купец. – Как пробуду месяц за границей, черная краюха начинает сниться. Ничего вкуснее нет!

– Вот, даже хлеба нормального испечь не можете в своей Европе.

– Я не из Европы, из Америки, – напомнил Роос.

– А кто в Америке живет? Беглые каторжники из Европы! – Генерал выпил еще стопку.

– В Америке разные люди живут. Мои голландские предки, например, покинули родину из-за религиозных убеждений, – объяснил этнограф.

– Все эмигранты уверяют, что из-за убеждений сбежали. А копни любого поглубже – уголовник. Кто же Родину бросит, коли душой чист!

Кроме генерала, никто не пил – только пригубили, поминая убиенных. Веригин же увлекся философскими размышлениями, и против своего обыкновения, спиртное никому не навязывал.

– И при этом господа из Европы пытаются нас поучать, навязывают свои обычаи! Пардон, не получится. Нам ваши безбожные нравы ни к чему. Конституция, понимаешь, братство, равенство! С кем, я вас спрашиваю, равенство? С Гришкой, что ли? Который его высокопревосходительству битый час рюмку налить не может?

Хоть и говорил Веригин по-французски, лакей почувствовал опасность и имя свое, несмотря на грассирующее "р", узнал. Подскочил, мигом наполнил рюмку, генерал немедля выпил. Для верности Гришка тут же ему опять налил.

– А кто Европу от Бонапарта спас, спрашивается?

– Союз трех империй, – сказал Роос.

– Мы! Пришли, освободили, супостатов прогнали! А вы вместо благодарности снова нос воротите: Россия-де – азиатская империя, отсталая страна, мужики в лаптях! А мы, Корнелий, побогаче всех будем. Ты на императорскую корону нашу погляди – ни у кого такой нет. А почему?

Вопрос снова был риторическим, и Роос терпеливо подождал, пока генерал выпьет и сам себе ответит:

– Оттого, что власть в одних, Богом избранных руках! И кушаем правильно, так что демократия нам не грозит! Наша страна только крепчать будет. Понял?

Тучина генерал раздражал. Это из-за него попали в переделку. Какую с Денисом придумали отличную шалость насчет сына Великого князя! Кто мог ожидать, что этот тупой солдафон, знающий всех бастардов в лицо, попадется на станции?

– У вас, Павел Павлович, типично русская черта! Говорите по-французски, любите шампанское, кабы не мундир, сидели во фраке. И при этом хаете Европу! Мне кажется, вы просто завидуете, что за границей люди живут лучше.

Хоть характер Тучина был уже всем известен, такой наглости от арестованного никто не ожидал. Киросиров даже привстал. Но генерал ответил вполне миролюбиво:

– В чем-то, Сашка, ты прав. Самобытность мы потеряли. А все из-за Петра Первого! Не спорю, и к морю надо было выйти, и наукам всяким подучиться. Но нравы и обычаи сохранить. И одежду удобную – кафтаны, шаровары. Вот смотрю на Пантелея, радуюсь! А немцев зачем Петр столько завез? Все беды от них! Дворяне, вон, от службы нос воротят – голых баб малюют.

Все взоры устремились на Тучина, но тот продолжал кушать как ни в чем ни бывало. Сидевший рядом с ним Николай пытался разрезать кусок мяса. Воткнул в него вилку, но ножом почему-то орудовал в другой части тарелки.

– И еще Петру простить не могу – курить, гад, заставил! Тьфу, пакость!

Веригин достал дорогую пеньковую трубку и запустил ею в противоположную стену. Тучин, сидевший напротив, еле увернулся.

– Ты, Гришка, опять меня обижаешь. – Веригин протянул рюмку в сторону бежавшего на всех парах лакея.

Тоннер волновался за генерала. Не молод, вчера крепко выпил, сегодня побегать пришлось – и опять пьет! Так и сердце может отказать.

Киросиров попросил адъютанта передать ему соль. Николай зачем-то встал, хотя мог дотянуться и сидя, отодвинул стул, потом начал шарить по столу как слепой. После нескольких попыток солонку все-таки нащупал и вручил с глупой улыбкой уряднику, но, попытавшись сесть на отодвинутый стул, рухнул на пол.

– Ты что, пьян? – заплетающимся языком спросил Веригин.

– Нет, ваше высокопревосходительство! – ответил Николай, поднявшись.

– Смотри, за убийцу головой отвечаешь.

– Сашенька от меня никуда не убежит! – таким же заплетающимся, как у командира, языком произнес адъютант и погладил Тучина по голове.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – задумчиво сказал Веригин и внезапно повернулся к Роосу. – Кстати, насчет Бога! Что вы там про религиозные убеждения говорили? Ну-ка, поподробнее! Сектант?

– Нет, протестант.

– Ни о чем не говорит! – расстроился Веригин. – Без рюмашки тут не разберешься. Гришка, наливай!

– Да-да. – Гришка подскочил к Веригину.

– Наливай побольше, до краев, чтобы не оскудела рука дающего… Правильно цитирую? – Веригин обернулся к отцу Алексею, прервавшему бдение ради трапезы.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – затараторил поп и начал мелко крестить стол.

– Христа чтите? – выпив, генерал продолжил допрос Рооса.

– Да.

– И апостолов?

– Да.

– А святых и великомучеников?

– Нет.

– Не признаете, значит… Так, так, так… Ну, хотя бы пост соблюдаете?

– Тоже нет.

Генерал стукнул кулаком:

– Мы, конечно, народ веротерпимый, но терпение наше иногда лопается.

Американец попытался его утешить:

– Зато не пьем и не курим.

– Мы теперь тоже не курим, – вспомнив о трубке, с сожалением заметил Веригин. – Гришка!

Лакей уже не отходил от Веригина. Все понимали, что генерал вошел в пьяный кураж и успокоить его сможет только сон. Один Угаров слушал с интересом. Европа не произвела на Дениса того впечатления, которого он ожидал. Действительно, картины, соборы, скульптуры поражали, но их сотворили не ныне живущие… Все свершения духа относились к почти сказочным временам античности. Современные художники так же копировали непревзойденные образцы, как и Сашка с Денисом. Так зачем мы подделываемся под европейцев? Носим их одежду, говорим по-французски, позабыв свой язык. Мы потеряли самобытность, "оторвались от корней" – потому и не уважают русских в Европе.

– Я согласен с вами, ваше высокопревосходительство! – горячо воскликнул Угаров. – Европа живет наследием Римской империи, сама же за многие столетия не придумала ничего!

Веригин посмотрел на Дениса осоловевшими глазами. Потом, потрясая вилкой с нанизанным огурчиком, спросил у Рооса:

– Нечего сказать?

Американец не согласился:

– Позвольте, генерал! Одно из изобретений вы просто держите в руках!

– Огурец?

– Нет, вилку.

– Вилку? – переспросил генерал.

– Представьте себе, ее изобрели итальянцы. У них есть такое блюдо – лазанья.

– Я пробовал, – вспомнил Тучин. – Вкусно! Слой пасты, слой сыра, слой овощей, слой мяса. Все вместе запекается в печке.

– Простите за неосведомленность, – вмешался Рухнов. – Что такое паста?

– Итальяшки так называют макароны, – пояснил Тучин.

– Верно. – Роос продолжил: – Такое блюдо невозможно есть руками (слишком горячее) и ложкой (чересчур скользкое). Поначалу ели лазанью с помощью шила.

– Вот идиоты! – прокомментировал Веригин. – Гришка, а почему рюмка пуста?

Тоннер делал Гришке отчаянные знаки: в доме убийца, и пьяный генерал ему не помеха, трезвый же – наоборот. Но Гришка Веригина боялся больше, чем доктора, и покорно налил еще.

– Вскоре, – продолжил свой экскурс Роос, – кто-то придумал есть лазанью с помощью двух шил, а позже соединил их в один столовый прибор.

– Ты, Корнелий, не обижайся, – сочувственно сказал Веригин. Этнограф генералу в общем-то нравился. – Сходи-ка, братец, в хлев, посмотри на вилы! Без всяких макарон их придумали!

– Вилка – это так, для примера. Столько всего изобретено за последнее время! – И Роос начал торопливо перечислять: – Паровой двигатель, железные дороги, электричество.

– Еще раз говорю – все это глупости от неправильного питания. Кому-нибудь из вас нужно это самое электричество?

Генерал обвел взглядом присутствующих. Многие и слова такого не слышали.

– Так что запишите-ка рецепт щей. Пусть ваши пухлые итальянки, – генерал любил женщин тонких, стройных, с узкими бедрами и плоским животом, таких, как Елизавета Берг, – его освоят и спасут, наконец, несчастную Европу от демократии.

– А мне итальянские женщины понравились. И в постель их не надо затаскивать, сами ложатся! – Тучин улыбнулся воспоминаниям. – А страстные… Не то, что наши… – Саша отодвинул наваливавшегося на него Николашу. – Русская баба как бревно! Даже ногами не дрыгает!

Генерал привстал:

– Зато русские мужчины – о-го-го! Ко мне парижанки в очередь записывались… Гришка, налей!

Веригин жадно осушил рюмку, будто год не пил.

– Вы не только от кавалерии, вы и от любви генерал! – восхитился неудачливый по романтической части Рухнов.

– От любви? – У Веригина вдруг защемило за грудиной, внутри все сжалось. Генерал почувствовал, что даже если Елизавета отравительница, он любит ее больше жизни. Вслух лишь прошептал: – Это не любовь, это плотское. Любовь одна на всю жизнь дается, и кого полюбишь: честную женщину или преступницу – не знаешь. И сделать с этим уже ничего не сможешь…

Генерал внезапно уронил голову на стол и разрыдался. Мигом к нему подскочили, с трудом довели до комнаты и заботливо уложили в кровать прямо в мундире. Адъютант Николаша в перемещении командира не участвовал. Его самого, обнимая за плечи, вел пленник – Саша Тучин.

Когда Веригин захрапел, Киросиров вновь почувствовал себя главным.

– Почему арестованный здесь?

– Сейчас я Сашеньку запру, – чересчур радостно сказал Николай. Киросиров пригляделся к нему, адъютант ответил милой улыбкой.

– Вы пьяны?

– Что вы? Со вчерашнего вечера не пригубил. – Это прозвучало столь искренне, что не поверить было нельзя.

Тоннер огляделся – снова все в сборе. У двери стоял задумчивый Митя, рядом с ним Рухнов, Роос, Пантелей и Петушков. Сзади шептал молитву отец Алексей.

– Урядник, – вдруг обратился к Киросирову Тучин. – Помните, я говорил, что Данила на меня поклеп возвел?

– Помню, – процедил Киросиров.

– Он нашел пистолет и ключ от комнаты Шулявского, верно?

– Верно.

– А я еще вот это в комоде нашел. – Тучин достал из сюртука темную склянку.

– Моя, – радостно признал Глазьев. – Думал, потерял вчера.

Тоннер озабоченно спросил:

– Когда пузырек пропал?

– Я всегда его с собой ношу – в нем помещается двойная доза. Вчера вечером был, а проснулся – нет его.

Тоннер открыл притертую крышку – емкость была пуста.

– Вечером тоже пустой был? – спросил Тоннер.

– Обижаете, полный, – ответил Антон Альбертович.

– Куда же содержимое делось?

– Наверное, вытекло.

Тоннер осторожно понюхал скляночку.

– Чувствуете, опием пахнет? – спросил Тучин.

– Знакомы с этой отравой? – удивился Илья Андреевич. – Откуда?

Тучин, как всегда, не смутился:

– Человек должен все попробовать. Не так ли?

– И людей убивать решили попробовать? – влез в разговор урядник.

Никто и опомниться не успел, как Тучин прижал Киросирова к стенке:

– Не убивал я поляка, слышишь! Это Данила сделал! И князя вашего он отравил! Когда пьяного Глазьева в комнату волок, вместе с девкой опий и спер!

Угаров с Тоннером оттащили Тучина. Освобожденный урядник поправил мундир, с ненавистью объявив художнику:

– Сейчас исправники приедут. В тюрьме ты у меня сразу сознаешься!

Тучин пытался вырваться:

– Но князя же отравили! Почему вы мне не верите?

Тоннер пояснил:

– Цианистым калием отравили. Не опием.

– Увести арестованного! – приказал Николаю Киросиров.

Генерал вывел столь звонкую руладу, что все обернулись.

– Давайте не будем мешать сну его высокопревосходительства, – почтительно сказал урядник и наконец вышел из комнаты. Все тихо двинулись следом за ним по коридору.

Тоннер, догнав, чуть слышно прошептал Киросирову:

– Я хочу поговорить с вами!

Урядник остановился:

– Опять что-то наисследовали?

У Ильи Андреевича пересохло в горле. Убийца тут, и он все слышит. Одно неверное слово – и конец… Пришлось подыскать безопасный ответ. Перед тем как лечь днем поспать, доктор изучил пробирку, найденную у Шулявского:

– Поляк держал при себе цианистый калий. Пробирку, что выкинуть хотели, помните? Именно в ней.

Урядник подпрыгнул от радости:

– Так значит, Шулявский князя с Настей отравил, а Тучин его самого застрелил. Ура! Все преступления раскрыты! – И неожиданно для себя Павсикакий Павсикакиевич полез к Тоннеру целоваться.

Тот усмехнулся и лишь шепнул:

– Через пять минут у пруда. Молчите, умоляю!

– Хорошо. Протокол захватите, – громко ответил ему урядник. – Дело окончено, можно оформлять.

– Слава Богу, – всхлипнул Петушков. – Спасибо вам, доктор! Теперь кровинушку мою, Настеньку, как положено, на кладбище похоронят. И литию отчитайте. – Отец Алексей намеревался уйти, но Петушков поймал его за рукав.

– Господа! Кто торопится – может ехать в свои Петербурги, – разрешил радостный Киросиров. – Задерживать вас смысла больше не вижу!

Хоть и миролюбив был Тоннер, но тут чуть не врезал Киросирову. Ну что творит! Хорошо, Митенька выручил:

– Господа, я попросил бы всех задержаться до завтрашнего утра. Проводим Василия Васильевича в церковь, после и поедете.

Доктор тут же согласился:

– Мы не только завтра, мы и на послезавтра все останемся. Князя похороним – и в путь.

Может, кто и думал по-другому, но перечить было неудобно. Все промолчали

– Наверное, пора спать, – сладко зевнул Глазьев.

– Да, – согласился Пантелей и обратился к Гришке: – Стучи завтра посильней! Я на ночь уши ватой закладываю, а то, если шорох какой, спать не могу. Старость!

– Митя, – обратился к молодому человеку Угаров. – В комнате, выделенной нам с Тучиным, сегодня спит Николай. Нельзя ли мне другую выделить?

– Петушков, выполняйте, – коротко распорядился Митя. – Илья Андреевич, давайте к Анне Михайловне сходим?

– Да, разумеется. Спускайтесь с Антоном Альбертовичем, я скоро приду.

Через минуту в опустевшем коридоре остались только Угаров с Петушковым.

– Могу предложить комнату, которую занимал Шулявский, – сказал управляющий. – Больше свободных не осталось. Белье сейчас прикажу Катерине перестелить. Вам не помешают вещи поляка?

– А Кшиштоф с телом еще не уехал?

– Боится уезжать на ночь глядя, утром отправится. Я бы его барина… – Петушков смахнул слезу. – Последней родной кровиночки меня лишил. Если бы не Тучин, Настя осталась бы неотомщенной.

Впервые за сегодняшний день Денис услышал в адрес Сашки хорошие слова. Петушков продолжил:

– Если хотите, помогу сбежать. Вашему другу здесь делать нечего, за убийство его и повесить могут. Бегите за границу, рисуйте свои картины.

– Александр никого не убивал, и я хочу это доказать, – гордо ответил Денис.

Петушков вздохнул:

– Молодо-зелено! Кому вы тут что докажете? Если поехала на вас с горки телега, можно или отскочить, или дать себя переехать. Третьего не дано!

– Я докажу!

Петушков еще раз горестно вздохнул, но понял, что спорить бесполезно.

– Так останетесь в комнате Шулявского?

– Какая мне разница, – пожал плечами Денис. Вот если бы поляка в комнате застрелили, тогда бы не стал там ночевать. А так – почему бы и нет.

– Хорошо, что согласились.

Пока Катерина перестилала постель, Угаров осмотрелся в комнате. Выдвинув ящик комода, обнаружил множество запечатанных карточных колод. У некоторых обертка была аккуратно вскрыта и снова заклеена. В пылу азартной игры никто этого не заметил бы. Угаров придвинулся к окну. Как раз из-за туч выглянула такая же полная, как вчера, луна. Денис распечатал одну из подозрительных колод. Долго вертел карты так и сяк и, наконец, заметил крап. Прав Сашка, поляк был шулером.

В свете луны хорошо был виден задний двор усадьбы. Озираясь, вышел из дома Тоннер. Почему он озирается? Почему на окна посматривает? Честный человек ходит спокойно, как Киросиров, который выскочил из буфетной следом. Тоннер остановился, подождал, пока подойдет урядник. Что-то сказал ему и протянул конверт. Павсикакий Павсикакиевич очень удивился, быстро открыл конверт, вытащил ассигнацию, сунул за пазуху и кивком поблагодарил доктора.

Вот как! Тоннер дал взятку! Значит, доктор и сам к преступлению причастен… А как ловко эксперта изображал! Теперь понятно, почему он отказал Денису в помощи! Может быть, сам пистолет и подбросил!

Раздосадованный Денис ринулся к выходу. Надо бежать во двор, изобличить злоумышленника. Но у двери остановился. Кто изобличать будет? Урядник, который деньги взял? Денис круто развернулся и прикрикнул на Катерину:

– Чего копаешься? Заканчивай поживей. Я тороплюсь.

Девушка как раз вытаскивала простыню из-под перины.

– А с этим что прикажете делать? – Под простыней лежала тетрадочка в кожаном переплете.

– Дай-ка, – Денис взял тетрадь из рук горничной и быстро пролистал. Цифры, подсчеты и записи на польском. "Вот бы прочесть! Возможно, что-то важное. Жаль, языка я не знаю. Надо бы Кшиштофа позвать, вдруг он грамоте обучен".

Выпроводив Катю, Угаров подошел к комнате Рухнова. Осторожно постучал.

Михаил Ильич открыл не сразу, в комнату зайти не пригласил. Только голову высунул:

– Простите, не ждал. Не одет.

– Мне поговорить с вами надобно, – сообщил ему Денис.

– Подождете пару минут?

– Спускайтесь вниз, когда будете готовы. Буду ждать вас в трофейной.

Глава двадцать первая

"Как плохо день начинался и как хорошо заканчивается, и как приятно шуршит в кармане ассигнация ловкого доктора! Как же я раньше не догадался – он всех убил. Обидно, конечно, что меня дураком выставлял, но сего требовал его хитрый план – доказать, что Северский с девкой отравлены ядом, а потом найти калий у поляка. Неплохо придумано! И главное, подсказал, на кого списать убийство самого Шулявского. Двести рублей – сумма немалая, за такую я кого хошь на каторгу отправлю. А доктора за его грехи все равно Господь накажет".

Киросиров не сдержал радостной улыбки. Доктор понял, что урядник принял улику за взятку.

– Вы ассигнацию достаньте, рассмотрите получше, – посоветовал Илья Андреевич.

– Я ее хорошо разглядел. Двести рубчиков. Благодарствую. – Киросиров поклонился. – Протокол читать не буду-с, уверен, все в порядке. – Урядник заговорщически подмигнул доктору.

– Это не протокол, это письмо от убийцы.

– Убийцы? Разве не вы?… – Если Тоннер не преступник, зачем взятка?

Илья Андреевич, с трудом сдерживая гнев, объяснил:

– Я не убийца, и деньги не мои. Они были присланы в письме. Взгляните же наконец на купюру!

Киросиров с сожалением достал ассигнацию. В его мыслях она была уже потрачена: давно пора дом красить, да все никак не скопить. Вытащив купюру, урядник стал разглядывать ее в свете луны.

– Осторожнее нельзя? – зашипел Тоннер и оглянулся на окна усадьбы. Из освещенных никто не смотрел, а в темном самого наблюдателя заметить нельзя – это Тоннер хорошо знал.

– Цифры какие-то, – пожал плечами Киросиров.

– На этой ассигнации Шулявский рассчитал сумму проигрыша Тучина. А купюру украл у него убийца.

– Стало быть, это Тучин послал вам деньги? – сделал вывод урядник.

– Во-первых, не мне, а Сочину. К его линейке прикололи записку с предложением продать ее за две тысячи рублей.

– За две тысячи?! – сумма вскружила Киросирову голову. – Может, моя бричка подойдет? Могу за полторы уступить.

От природы Тоннер был незлобив, но сейчас нехорошо помянул про себя маму Киросирова:

– Господи! Убийца хочет удрать отсюда, и это не Тучин!

– Почему вы так решили?

– Юноша не мог приколоть письмо к сочинской линейке, он был под арестом.

Киросиров прочитал наконец письмо, но опять остался недоволен:

– Здесь нет подписи. Как же найти преступника?

Тоннер тяжело вздохнул. Урядника же в этот миг посетила гениальная идея:

– Надо собрать у всех образцы почерков. Кто написал, тот и убийца.

– Почерк можно и изменить, и подделать. Может быть, проще убийцу схватить? – Тоннер посмотрел на часы. – Через час он придет на развилку.

Киросиров помотал головой:

– Мои исправники задерживаются, а солдат вызвать не успеем.

– Неужели мы, двое крепких мужчин, не справимся с негодяем?

Урядник, однако, за скромное жалованье жизнью рисковать не хотел:

– А если он вооружен или придет не один?

– Будет еще Сочин.

– Можно пригласить генерала.

– Он напился.

– Да-да… – Улизнуть с достоинством никак не получалось. Киросиров вздохнул. Если его убьют, кто, спрашивается, детей вырастит и в люди выведет? Тоннеру-то хорошо, он не женат. А Сочин старый, долго не заживется…

Доктор не стал ждать дальнейших отговорок, время было слишком дорого:

– Через десять минут встречаемся у буфетной. Я пока навещу Анну Михайловну и дам Глазьеву указания.

Урядник обрадовался:

– Может, вы с Глазьевым?…

– А вдруг это он письмо написал?

Блеснувшая надежда на спасение угасла.

– Через десять минут у буфетной, – повторил Тоннер. – Проберемся вдоль стены дома, а потом через парк, чтоб никто не увидел, отправимся к развилке. Захватите из трофейной пистолеты.

Рухнов пришел через пятнадцать минут.

– Простите, задержался. Что-то случилось?

– Да, Михаил Ильич.

– Весь к вашим услугам. Рассказывайте.

– Позвольте сначала вопрос задать, ответ для меня крайне важен.

– Не волнуйтесь, Денис. Можно вас называть по имени, запросто?

– Конечно.

– Тогда давайте присядем.

Мужчины сели на оттоманку.

– Вы верите в виновность Сашки?

– Почему вы спрашиваете?

– Повторяю: это для меня крайне важно.

– Хорошо, давайте начистоту! Ваш друг заносчивый и довольно неприятный субъект.

– Как вы смеете?! – Денис вскочил. – Если человек вам неприятен, это еще не значит, что он убийца!

– Если вы задали вопрос, извольте выслушать ответ. И сядьте.

Денис с недовольным видом присел.

– Да-с, господин Тучин мне неприятен. Да-с, он сумел поссориться тут со многими. Но он не дурак и не стал бы прятать пистолет в своем комоде.

– Спасибо вам за добрые слова! – Денис снова вскочил, на этот раз от радости. – Я знал, что вы мне поможете!

– Помочь, увы, ничем не смогу. Рухнов – мелкая букашка, даже и не чиновник. Князь Юсуфов, у которого я служу, человек, конечно, влиятельный, но Тучину помогать не будет. Скажите лучше, у вас деньги после проигрыша остались?

– Только сто рублей. До дома доехать.

– Дайте их уряднику, чтобы друга вашего не мучили.

– Как это? Где его мучить будут?

– Где, где, – насмешливо повторил Рухнов. – В тюрьме! Это не курорт Минеральные Воды. Камеры человек на двадцать, а то и на сорок. Да и люд там замечательный, и каждый от урядника зависит. Понимаете?

– Не совсем.

– Прикажет Киросиров не давать Тучину спать, и вся эта шантрапа с недельку будет ночи напролет песни орать, в карты играть. И перестанет на допросах ваш Сашка отрицать, что Шулявского убил. У него одно желание останется – уснуть на пять минут.

– Это же варварство!

– Варварство? – Рухнов снова усмехнулся. – Варварство – это если почки отобьют. Например, те же сокамерники.

– Почки?! – вскричал Денис.

– Или печень, – невозмутимо добавил Рухнов. – Тогда не только в убийстве Шулявского, в убийстве Архимеда сознается. Вот судья его и приговорит…

– Как приговорит? – Денис опешил. На судью была вся его надежда. Ладно, урядник – дурак, но судьями таких не назначают. Он должен в деле тщательно разобраться и, если сомнения имеются, отпустить обвиняемого на свободу.

– Запросто. Доказательства есть, а в психологию судье лезть незачем, да и некогда. Дел у него немало. Так что дайте уряднику деньги и скачите во весь опор домой. Отец Тучина жив?

– Слава Богу!

– Родственников в Петербурге имеет?

– Да, Лаевские, Сашина мать из их рода.

– Прекрасно. Семья уважаемая, влиятельная. Пусть Тучин-старший едет в Петербург, хлопочет. Уверен, все у него получится! Хотя новый государь к дуэлям относится плохо, но тут может и милосердие проявить – застрелен-то поляк. А поляков государь ненавидит даже больше, чем бунтовщиков с Сенатской площади.

Запрещенные слова Рухнов произнес шепотом и огляделся по сторонам. Шепотом и продолжил:

– Есть шанс, что замнут дело. Посидит месяц в крепости да и выйдет. В крайнем случае отправят на Кавказ солдатом. Но это лучше, чем виселица.

– Шулявский убит не на дуэли, а в висок, с пары шагов.

Михаил Ильич с трудом подавил смешок:

– Если Лаевские хорошо похлопочут, правосудие об этом забудет, уверяю вас.

Денис сидел ошарашенный.

– Как уряднику отдать деньги?

– Положите в конверт и подайте как письмо. Непременно возьмет.

Внезапно в памяти всплыла сцена, которую только что видел Денис.

– А если я настоящего убийцу найду? – Угаров вскочил.

– Догадались, кто? – Рухнов тоже привстал.

– Нет, не догадался, знаю. Потому-то к вам и пришел!

– Почему не к уряднику?

– Киросиров только что от убийцы взял деньги. Я сам это видел. Сто или двести рублей, ассигнация была большая.

– А кто убийца, разобрать смогли?

– Тоннер.

Рухнов всплеснул руками:

– Тоннер? Никогда бы не подумал!

– Я тоже, но когда увидел, сразу все понял. У вас с собой есть цианистый калий?

– Нет.

– И у меня нет. А у доктора наверняка есть, хотя, даже если нет готового, в его несессере столько химикатов, что он мог изготовить его на месте. Он ведь хвастался, что знает способ.

– Насчет цианистого калия все сходится, – поразмыслив, согласился Рухнов. – Но как Тоннер сумел убить Шулявского? Вы же провели с ним в одной комнате всю ночь.

– Перед сном он мог и меня отравить.

– Отравить? – изумился Михаил Ильич. – Вы, однако, живы.

– Не отравил, так усыпил, во всяком случае, я спал как убитый. Он вполне мог застрелить поляка и вернуться. Поможете найти доказательства?

– Да я не по этой части… Я же секретарь, могу письмо написать, бумаги разобрать. Не умею я раскрывать убийства…

– Зато вы умны и наблюдательны. Если бы не вы, колышков никто и не заметил бы, и табличку в футляре вы нашли. Умоляю, помогите с расследованием!

Михаил Ильич покраснел от смущения.

– Вы меня переоцениваете.

– Подумайте, если Тоннер дал уряднику взятку, значит, хочет уехать, так?

– Допустим, – осторожно согласился Рухнов.

– Мы можем пока запереть Тоннера, а когда приедет Терлецкий, выскажем ему свои предположения – он умнее урядника и, скорее всего, поймет!

Рухнов покачал головой:

– Вам не поверят, Денис, вы лицо заинтересованное. Могут обвинить в клевете, сказать, что вы друга спасаете за счет чужого человека.

Денис насупился, но, поразмыслив, признал правоту Рухнова и тут же нашелся:

– Можно еще спрятаться в парке… А как только убийца попробует сбежать – мы его поймаем.

– Это идея получше.

Денис сразу начал набрасывать план:

– Вы у парадного входа, я – у буфетной. Тот, кто увидит Тоннера первым, кричит петухом и зовет на подмогу.

Рухнов улыбнулся:

– Конечно, из дома два выхода, но выбраться из самой усадьбы можно только по аллеям, которые разбегаются от главного входа. Сзади дома луг и пруд, за ними лес, а потом болото, по которому без местного проводника не пройти. За неделю жизни здесь я очень неплохо все изучил. Так что устраивать засаду нужно у центрального входа.

– Отлично! Значит, спрячемся вместе. Идем прямо сейчас?

– На улице прохладно, одеться не помешало бы.

– Вы снова правы, дорогой Михаил Ильич! – Угаров на радостях обнял и приподнял над полом тщедушного Рухнова.

В трофейную вошел Киросиров. Увиденная сцена его поразила.

– Вы танцуете?

Угаров обернулся и от изумления выронил Михаила Ильича. Тот приземлился на больную ногу и громко заохал.

– Простите, Михаил Ильич, простите, дорогой! – Денис бросился подымать Рухнова с паркета.

Киросиров покачал головой:

– Я думал, уже все спят.

– Мы заговорились, – кряхтя, ответил Рухнов.

– Да я уж вижу!

– Вы что-то ищете, урядник? – Намеки Киросирова были Угарову неприятны.

– Да нет, просто обход.

Денису очень хотелось выпроводить его побыстрей.

– У нас все в порядке. Желаю спокойной ночи.

– Спокойной ночи! – Внезапно урядник вспомнил, зачем он, собственно, пришел, и взял из шкатулки лепажевское оружие.

– Снова дуэль? – сыронизировал Денис. – И чья же?

– От греха подальше, – объяснил Киросиров. – Спокойной ночи! – Еще раз с осуждением оглядев "парочку", урядник покинул трофейную.

Угаров вспомнил, что хотел показать Рухнову портрет.

– Посмотрите на Ольгу Северскую. Ничего необычного не замечаете?

– А чего там необычного? Я лет десять мимо этого портрета хожу, наизусть знаю.

– Как это? – не понял Угаров.

– Забыли? Князь Юсуфов копию снял и во дворце на парадной лестнице повесил. Там у него галерея предков – даже дядька Петр имеется. Слыхали про такого?

– Нет, – пожал плечами Угаров.

– Приближенный покойного Петра Третьего. Когда Екатерина Вторая взошла на престол, дядька Петр испугался за свою жизнь и бежал – куда именно, до сих пор никто не знает.

– Все это очень интересно, но сейчас важно другое. Пожалуйста, приглядитесь к Ольге!

– Хорошо, только ради вас.

Михаил Ильич вплотную подошел к портрету. Угаров сначала не мешал, но, выждав немного, приказным тоном велел:

– Закройте глаза и вспомните Елизавету Северскую!

Рухнов так и сделал.

– Поняли? – через несколько секунд спросил Угаров.

– По-моему, да! Они похожи…

– Вот именно! Дочь всегда похожа на мать!

– Дочь?! – вскричал Рухнов. – Катя? Она же выбросилась из окна! Не может быть… Ее могилка у развилки!

– Ну и что? В Италии показывают два саркофага Данте. И оба, по слухам, пустые! Ладно, с Катей потом разберемся. Нам пора в засаду на Тоннера.

– Постойте! Подождите секунду! Расскажите-ка еще разок, как он передавал уряднику деньги.

– Во дворе, прямо под окнами, в конверте. Киросиров взял ассигнацию, спрятал, поблагодарил, потом снова вытащил, посмотрел на свет, достал какой-то листок из конверта, прочитал. Мы зря время теряем! Все ясно – это взятка.

– Совершенно не ясно.

– Как? Что вы такое говорите? Сами же объясняли, как взятку дают…

– Послушайте, Денис, – рассудительно начал Михаил Ильич. – Всякое бывает. А вдруг вы неправильно истолковали увиденное? Вдруг Тоннер вчера одолжил у Киросирова деньги, а сегодня вернул?

– В конверте?

– Всякое бывает, – повторил Михаил Ильич.

– Вы обещали мне помочь спасти Сашу, а сами! Сами Тоннера вздумали защищать!

– Я пообещал принять участие в вашем расследовании. Но если окажется, что убийца – Тучин, я его покрывать не стану.

Денис вскочил и чуть не бросился на Рухнова с кулаками. Последняя надежда была на этого жалкого хромого человечка, и та испарилась.

– Вы… Вы просто букашка, вот вы кто!…

– Букашка, – без всякой обиды согласился Михаил Ильич. – Ради пропитания секретарствую. За место вынужден держаться – вот послали сюда, против моего желания, деньги забирать – пришлось ехать!

– Сочувствую вашему горю, – ехидно сказал Денис.

Рухнов ответил серьезно:

– А я вашему, и готов помочь.

– Помочь оправдать Тоннера?

– Я никого оправдывать не собираюсь. Я готов помочь найти убийцу или убийц. Кто бы они ни были…

Денис быстро вспыхивал, но так же быстро и остывал. Ему было очень стыдно – сам попросил о помощи и сам же набросился с кулаками.

– Я прошу прощения за свои слова…

– Я не обидчив. – Рухнов снова посмотрел на портрет. – Ваше открытие необыкновенным образом связывает все сегодняшние преступления в одно. Понимаете?

– Пока нет. Ой, чуть не забыл! У меня еще кое-что есть – тетрадь с записями Шулявского. – Денис протянул Рухнову свою находку.

Тот присвистнул:

– Великолепно! Поляк когда-то был любовником Северской и наверняка знал о ней больше, чем мы.

Михаил Ильич быстро пролистал тетрадку.

– Черт! Все написано по-польски, а я ни слова не знаю. А вы?

– Я знаю три. Быдло – корова, кишеня – карман, пененже – деньги. Надо бы найти Кшиштофа, возможно, он умеет читать.

– Отличная идея. Не теряйте время и идите к нему – Кшиштоф завтра рано уезжает!

– Мы же Тоннера собирались ловить, – напомнил Угаров, который не мог расстаться со своей идеей несмотря ни на что.

Рухнов задумался.

– Так и быть. Я устрою засаду сам. Возле дома есть удобное деревцо, по нему и я заберусь, несмотря на хромоту. А вы пока постарайтесь расшифровать записи. Если Тоннер выйдет из дома – сразу за вами приду. Договорились?

– Хорошо, – согласился Угаров.

Денис нашел Кшиштофа на сеновале; тот уже спал. Наутро ему предстоял длинный и печальный путь, так что он лег пораньше. С неудовольствием открыл глаза, а узнав, что юноша хочет с его помощью прочесть записки его покойного хозяина, возмутился. Пришлось пожертвовать серебряным рублем. Был у Дениса такой талисман – матушка в детстве на счастье подарила. Кшиштоф читать умел, но только по слогам. Шанс расшифровать записи Шулявского, таким образом, появился – чем они и занялись.

Генерал спал тяжелым сном. Любимая Елизавета Берг собиралась подлить в брусничный морс, стоявший у его изголовья, какую-то отраву. Веригин это видел, но остановить ее не пытался. Более того, был уверен, что проснется и выпьет. От любимой женщины готов был и смерть принять. Но отравительнице помешал требовательный стук в дверь. Испугавшись, Елизавета быстро вылетела в окно, и Веригин понял, что она ведьма. Стук же продолжался. Генерал даже знал, кто так стучит. Государь император! Возмутился, что верный слуга его Веригин во время несения службы напился, и пришел лично чинов и званий лишать. И поделом! Стук продолжался, император был настойчив.

– Сейчас, ваше величество! – Веригин сделал попытку разлепить глаза. Получилось далеко не с первого раза. А грозный самодержец стучал и стучал. Веригин поднял голову и осмотрелся. Пить пора бросать. Уже и черти, тьфу, императоры стали мерещиться. Какой в имении Северских царь? И зачем бы ему понадобился Веригин? У него таких Веригиных воз да малая тележка. Павел Павлович спустил с кровати ноги. Стук раздался вновь.

– Да заходите, не заперто, – почти своим голосом сказал Веригин и посмотрел на дверь. Интересно, кому он среди ночи так понадобился? Никто не зашел. Только в щель просунули письмо. И больше не стучали. Веригин удивился и попытался встать. Тоже с первого раза не смог. Потом хлебнул брусничного морса, того самого, который ведьма во сне отравить хотела, и доковылял до двери. С трудом наклонился, потом дверь открыл – никого. Пошел искать очки. Еще выпил морсу и наконец сел и прочел.

То ли от брусники, то ли от прочитанного через минуту Веригин был трезв. Любимая взывала о помощи, находилась в смертельной опасности, и только генерал мог ее спасти. Как он смел усомниться в ее невиновности? Конечно же, все подстроено!

До назначенного срока оставалось еще время. Надо переодеться – Елизавета просила в мундире не приходить, утверждала, что это опасно. И умоляла сжечь письмо.

Генерал заколебался. Как своими руками сжечь самое дорогое, что у него есть? Веригин зажмурился, поднес послание к носу и вдохнул чуть сладковатый аромат. Письмо навсегда останется с ним.

Михаил Ильич занял позицию на дереве. Сначала было тепло, светила луна. Потом подул ветер, луна спряталась за тучи, зарядил противный дождь.

Тоннер не заставил себя ждать. Побег происходившее не напоминало, скорее охоту. Шел доктор не один, с урядником, оба держали в руках по пистолету, крались осторожно, тропинками.

Михаил Ильич хотел было слезть и идти за Угаровым, но тут заметил Рооса. Американец тоже шел тропинками, но не вдоль центральной аллеи, а параллельно боковой.

Почти следом выскочил генерал, почему-то в овчинном тулупе. Куда он направился, Рухнов не понял – луна как раз шмыгнула за тучу, и силуэт генерала быстро растворился в темноте.

Михаил Ильич решил подождать – вдруг появится кто-нибудь еще. И действительно – в свете молнии удалось разглядеть Никодима. Тот ни от кого не таился, вышел из центральной двери, направился в сторону заимки.

Прошло минут десять. Пора, наверное, слезать, идти в дом сушиться. Промок насквозь Михаил Ильич! Ан нет! Рухнов и не понял бы, чья фигура – да снова молния сверкнула, и он узнал Митю. Как ни крути, Елизавета Берг куда-то пропала. А самый заинтересованный в ее исчезновении человек – Митя! Вот бы за ним проследить!

Рухнов принялся слезать, но когда очутился на земле, Мити и след простыл. Молния больше не сверкала, только гром гремел, и куда идти было непонятно.

Тут, кутаясь в сюртук, вышел из усадьбы Тучин.

– Александр, постойте! – окликнул его Рухнов.

Художник повернулся:

– Что вам угодно?

– Вам нельзя покидать усадьбу, вы же арестованы! Побег равносилен признанию вины.

Тучин ответил злобно:

– Что вам за дело?

– Мы вместе с вашим другом, Угаровым, пытаемся помочь вам. Остановитесь!

– Это не ваше дело, ясно?

Тучин подошел к Михаилу Ильичу вплотную и толкнул его грудью в грудь. Весил Александр раза в полтора больше, и Рухнов чуть не упал.

– Ясно, – покорился Михаил Ильич.

Тучин, более не обращая на него внимания, быстро исчез. Рухнов, покачав головой, поспешил в дом – сушиться.

Глава двадцать вторая

Анна Михайловна поела с ложечки немного бульона и по просьбе Тоннера пошевелила пальцами не тронутой ударом правой руки. Митенька кормление слугам не доверил, сам подносил ко рту ложечку, а чтобы тетушка не обожглась, предварительно дул на еду.

"Может быть, и речь восстановится", – подумал Тоннер, когда старуха что-то благодарно промычала юноше. Пощупав пульс, отметил, что он ровный, наполнение хорошее.

– Как вы думаете, тетушка поправится?

– Думаю, эта ночь станет решающей, – ответил Мите Тоннер. – Если не случится новый удар, надежда есть.

– Дай-то Бог! – просветленно прошептал юноша.

Илья Андреевич покачал головой. Даже не знает юноша, насколько прав. Апоплексический удар – та болезнь, где от доктора ничего не зависит. По сути, только наблюдать остается да кровопускания делать.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Тоннер. До встречи с убийцей оставалось чуть меньше часа, и выйти доктор надеялся пораньше, чтобы опередить преступника.

– Вы уходите? – удивился Митя. – Покинете больную, для которой эта ночь, по вашим же словам, решающая?

Илья Андреевич смутился. Юноша прав, но что делать, если преступника задержать больше некому? Пришлось ответить жестко:

– С вами Антон Альбертович остается. Он здесь, между прочим, жалованье получает.

– Разве он доктор? – презрительно спросил Митя. Он давно подозревал в Глазьеве шарлатана.

– Не высокого уровня, конечно, – обтекаемо ответил Тоннер, – но помощь в данной ситуации оказать способен.

Тут Илья Андреевич не солгал: неважно, кто будет кровь пускать.

– У меня, пардон, и другие больные имеются. Денис Кондратович печенью мучается, – воспользовался угаровской уловкой Тоннер. – Если я вам потребуюсь, зовите.

Дверь распахнулась, и в спальню вбежал Никодим.

– Что с княгиней? Говорят, при смерти? Я как узнал, сразу пришел!

– Ей уже лучше, – сообщил Митя. – Но доктор говорит, ночь предстоит решающая.

Никодим бросился к ногам старой хозяйки.

– Простите, барыня, простите! Не уберег я Васеньку! Простите! Не умирайте! На кого Митеньку оставите?

Егерь впервые за день разрыдался. Целовал морщинистую руку Анны Михайловны, а она ему что-то мычала в ответ. Митя тоже заплакал.

Тоннер тихо удалился.

Киросиров ждал в буфетной.

– Пистолеты взяли? – коротко спросил Илья Андреевич.

– Взял. Представляете, захожу в трофейную, а там Угаров с Рухновым целуются…

Тоннер пикантных сплетен не любил, поэтому посмотрел на урядника не по-доброму. Тот, вспомнив, что ночевал доктор предыдущую ночь вместе с Денисом, пришел к ужасному выводу: "И этот содомит!"

– Старайтесь идти тихо. Нас никто не должен заметить, – прошептал Тоннер. – Ох, луна некстати. Когда будем боковую аллею переходить, окажемся как на ладони.

Следующая мысль урядника была еще кошмарнее. Зачем доктор-содомит его в чащу тащит? Вдруг все- таки Тоннер – убийца и выманивает его, чтобы прикончить, а после – надругаться над телом… Уряднику стало бесконечно жаль себя. Так позорно погибать он не желал. Киросиров вообще погибать не желал, хотел тихо умереть в своей постели лет этак через тридцать. Зачем только в урядники пошел – денег мало, а опасности на каждом шагу.

Зачесавшийся нос Киросиров потер дулом пистолета.

– Осторожней, – зашипел Тоннер. – Убьетесь ведь!

Урядник обрадовался – у него же пистолет есть. Нет, так просто он не дастся, жизнь и честь сумеет защитить.

– Кстати, вы пистолеты зарядили? – поинтересовался доктор.

– Нет, – помотал головой Киросиров. – Вы сказали взять, а насчет того, чтобы зарядить, словом не обмолвились!

– Вот черт! – Тоннер не знал, кого и ругать. Себя ли (понимал же, с кем связался) или все-таки урядника. – Один из пистолетов точно разряжен, Шулявского из него застрелили. Интересно, какой?

Илья Андреевич задумчиво покрутил свой. В оружии он не разбирался, как и в лошадях.

– Сейчас проверим! – Урядник, не теряя ни секунды, открыл замок своего пистолета и потряс. Немедленно выскочила пуля, и посыпался порох.

– Что вы наделали? – накинулся на него Тоннер.

– Я себе пистолет полегче выбрал, а вам потяжелее. Думал, именно мой разряжен, – простодушно оправдывался урядник.

– Что же теперь делать?…

– Давайте вернемся, – не скрывая радости, предложил Киросиров.-Зарядим, по новой все обдумаем…

– Не успеем, – посмотрев на часы, отверг его малодушное предложение Тоннер. – Ладно, будем надеяться, что преступник не вооружен.

– Вы идите, я сам все сделаю, – попробовал слукавить Киросиров. – Заряжу – и мигом обратно!

– Да что вы дрожите как осиновый лист?! – Тоннер остановился и посмотрел Киросирову в глаза.

Взгляд у доктора был тяжелый, урядник под ним съежился:

– Холодно, вот и дрожу.

Действительно, начался ветер, тучи закрыли луну. И опять некстати! Надо бы, наоборот, выходить из дома в темноте, а устраивать засаду при свете, чтоб преступника издалека увидеть, приготовиться.

У развилки стояла линейка. На козлах никого не было видно, лошади были привязаны к дереву. Киросиров медленно обошел повозку, потрепал животных, отчего они разволновались, заржали. Неподалеку раздалось ржание в ответ.

– Убийца едет? – взволнованно спросил урядник.

– У него нет ни повозки, ни лошадей, иначе стал бы он сочинскую линейку покупать? По тракту кто- то едет.

Даже было слышно, кто – трое пьяных мужчин пели, причем каждый что-то свое, и слов было не разобрать.

– А где Сочин? – осведомился урядник.

– Вот он я! – Смотритель спрятался за могильным холмиком. Недурное решение: убийца место встречи подобрал такое, что засаду устроить негде, только одно укрытие и осталось. Тоннер подошел к могиле. Самоубийцам крест не положен, только скромная плиточка лежит:

"Катя Северская, 2 февраля 1797-20 декабря 1813"

Внизу, под датами, одно слово: "Прости…"

– Давно приехали? – спросил Тоннер Сочина.

– С полчаса. Пока все тихо.

– Где ямщик?

– Я сам решил править. После сегодняшнего опасаюсь – вдруг кто еще в сговоре окажется.

– Почему убийца тебе письмо послал? А? – Киросиров схватил Сочина за грудки.

– Потому что у него линейка собственная есть, – напомнил Тоннер.

Затихшая песня началась по новой. Похоже, троица никуда и не ехала, остановились люди на тракте и орут в свое удовольствие. Звук раздавался с того же места, что и десять минут назад.

– Давайте о диспозиции подумаем, – предложил доктор. – Один на облучок пусть садится, а двое спрячутся за холмиком. Как убийца в линейку заберется, тот, кто за ямщика, должен свистнуть.

– Зачем? – деловито поинтересовался Киросиров.

– Уже темно, луна скрылась. Из-за холма можно и не разглядеть убийцу.

– А потом?

– Двое спрятавшихся скрытно подбегают к линейке и нападают на убийцу, ямщик помогает. Понятно?

– Понятно! – обрадовался урядник. Главное, не опасно – втроем-то на одного!

– Давайте отрепетируем, – предложил Тоннер.

Сочин сел на козлы, и по его тихому свистку доктор с урядником побежали от холмика. Киросиров к таким испытаниям был не готов. Поспевал с трудом, доктор его намного опередил, хотя бежать-то было всего ничего. И дышал урядник слишком тяжело – если убийца не глухой, непременно услышит.

Тоннер и смотритель обменялись понимающими взглядами. Сочин предложил уряднику поменяться местами. Киросиров не возражал, после пробежки не то что напасть на преступника, стоять ровно не мог.

Сочин с Ильей Андреевичем спрятались за холмик. С удовольствием сев на козлы, урядник свистнул и начал про себя считать:

"Раз, два, три…"

Доктор со смотрителем появились на счете двадцать. Сочин, несмотря на лета, даже не запыхался.

Киросиров не преминул похвастаться:

– Я подсчитал, сколько времени нужно на вашу пробежку. На счете двадцать повернусь с пистолетом и скажу: "Руки вверх!" Вы убийцу за руки хватайте. Я его рукояткой по голове – и все, поймали!

Тоннер подумал, что иногда, когда захочет, урядник соображает.

– Хорошо придумали, так и сделаем.

Сочин вытащил из линейки огромный, в человеческий рост, холщовый мешок.

– У меня тоже идея. Как ударите, я убивцу мешок на голову накину.

– Молодец, солдат!

Воодушевленный похвалой, Сочин спрятал мешок за колесом, чтобы в темноте не рыться.

– По местам, – шепотом скомандовал доктор.

Начавшаяся гроза обрадовала Тоннера. В свете молний можно хоть что-то разглядеть. Ишь как засверкали! Загремел гром, полил дождь, и сразу стихло пение. Одно плохо: дорогу быстро развезет, бежать будет тяжело. Ничего, как-нибудь прорвемся.

Минуты тянулись как часы.

Снова прогремел гром. Киросиров вжался в сиденье – грозы он боялся. Еще раз сверкнуло, и следом громыхнуло. За природными ужасами и не заметил урядник, как в линейку кто-то сел и после очередного раската тихо сказал:

– Трогай, братец. Чего ждешь?

И позабыл Павсикакий про план! Да и не предупреждали его, что убийца голос подаст. Урядник растерялся.

– Трогай давай, – повторили сзади.

Сам не зная почему, Киросиров выхватил пистолет, повернулся и закричал:

– Руки вверх! – и только потом вспомнил, что надо было свистнуть.

– Я тебе, гнида, дам руки вверх, – ответил пассажир. Как на грех молнии прекратились, и лицо его разглядеть было невозможно. Голос вроде и знакомый… Поразмышлять уряднику не пришлось. Пассажир привстал и так въехал ему в челюсть, что Киросиров вылетел из линейки, в полете успев крикнуть:

– Помогите! Убивают! – Врезался головой в дерево и затих.

Тоннер при свете молний заметил убийцу, еще когда тот залезал в линейку. Несколько секунд он ждал свиста, но не дождался; решил, что гром мог его заглушить, и скомандовал: "Вперед!" Они с Сочиным побежали.

От крика урядника привязанные лошади рванули, и привставший убийца, не удержав равновесия, тоже вывалился из линейки. В темноте об него споткнулся Сочин. Бежавший сзади Тоннер тут же претворил в жизнь часть плана – подскочил и огрел негодяя рукояткой пистолета по голове.

Сочин вскочил сразу, схватил мешок и принялся натягивать на преступника.

– Постой! Лицо бы посмотреть, – попытался остановить смотрителя доктор.

– Да ни зги не видно. Лучше веревку в линейке найдите. Свяжем от греха подальше.

Так и сделали. Убийца, по-видимому, потерял сознание: тело его обмякло, он не сопротивлялся и ничего не говорил. Связав, подтащили к линейке и бросили внутрь.

Сверкнула молния.

– Надо Киросирова… – Закончить фразу Тоннер не успел. Сзади его крепко двинули по голове тяжелой дубиной, и он свалился прямо в линейку. Сочин успел повернуться – да и только! Нападавших было двое, дубинок тоже. Смотритель упал на землю. Его тоже закинули в линейку.

– Вы не промокли? А то я переживал! Какая буря разыгралась! – Угаров глянул в окно.

– Промок, а как же. Сухой нитки не было. Пришлось переодеваться. – Рухнов еще и пару рюмок водки с перцем выпил. Не хватало воспаление легких подхватить.

– Тоннер так и не вышел из дома?

– Вышел с час назад.

Денис вскочил с кровати, на которой разбирал документы Шулявского.

– Почему же вы за мной не пришли?

– Доктор был не один, а с урядником. Похоже, они сами на кого-то охотятся – пробирались тайком, в руках пистолеты.

– Ничего не понимаю, – развел руками Денис.

– Думаю, им что-то стало известно про преступника, и они отправились его ловить.

– А кого именно? – вырвался у Угарова глупый вопрос.

– Откуда я знаю… Кандидатов пруд пруди. Следом за ними целая делегация дом покинула, и все тайком.

– Делегация?

– Судите сами: Роос, генерал…

– Он же пьян был.

– Значит, протрезвел или умело пьяного изображал…

– Кто еще?

Михаил Ильич задумался. Упоминать ли Митю? Вдруг тот к Маше Растоцкой побежал? С Тучиным у красавицы какой-то разлад, может, юноша решил этим воспользоваться? Нет, пока говорить не стоит.

– Никодим, – после паузы продолжил Рухнов, – и, как ни прискорбно мне об этом говорить, ваш друг.

– Сашка?

– Я пытался его остановить, но он и слушать не стал.

Денис присел на кровать. Побег Тучина был для него как гром среди ясного неба.

– Куда же Николай смотрел!

– Да он еще за ужином носом клевал. Уснул, небось, бравый адъютант, а Тучин и ушел.

– Теперь никто в его невиновность не поверит.

– В бумагах разобрались? Нашли что-нибудь интересное?

– Нашел, – мрачно ответил Угаров. – Но какое это теперь имеет значение?

– Что вы крылья-то складываете? – подбодрил Рухнов. – Рассказывайте!

– Самые любопытные документы даже не пришлось переводить, они по-французски написаны. – Денис вытащил из тетрадки сложенный листок. – Справка из французской полиции. Элизабет Камбреме до 1814 года во Франции не проживала, сошла в Марселе с корабля "Святая Анна" вместе с мужем.

– А откуда прибыла?

– О том следующая справка. Корабль в том же году сгорел со всеми документами, так что о том, где пассажиры взошли на борт, ничего неизвестно. Маршрут корабля: Марсель-Нью-Йорк-Санкт-Петербург-Марсель, и еще два десятка промежуточных портов.

– Петербург?! – воскликнул Рухнов. Черт побери! Шальная догадка Угарова начала проясняться: – Стало быть, Шулявский подозревал, что Элизабет Камбреме и Катя Северская – одно лицо?

– Да, и думаю, он хотел этим ее шантажировать…

– Шантажировать? Эти справки – не доказательство.

– Верно, потому она и спустила собак, когда Шулявский приехал к ней в первый раз. Помните, об этом Мари упоминала?

– Помню, помню.

– Знаете, куда он потом отправился? Я и по записям проверил, и Кшиштоф подтвердил. В Н-ск. Посетил монастырь, где Катя погибла.

– И что он там обнаружил? – Рухнов стал кружить по комнате от возбуждения.

– Представляете, настоятельницей монастыря в 1813 году, когда якобы погибла Катя, была родная сестра Анны Михайловны.

– Митина мама?

Угаров расхохотался.

– Да нет, их три сестры было. Я думаю…

Договорить юноша не успел. В дверь постучали.

– Войдите, – пригласил Денис.

На пороге возник Гришка и очень невнятно спросил:

– Доктора Тоннера не видели?

– Ты что, снова пьян?

– Да, князя поминаю, царство ему небесное. Доктора Тоннера не видели?

– Нет, он… – Денис прикусил язык. – А зачем он тебе?

– Приехали исправники. Они на дороге нашли мертвого Киросирова. Доктора вызывают.

Рухнов с Угаровым оттолкнули Гришку и побежали вниз по лестнице. Лакей, постояв, вспомнил о существовании второго доктора и пошел за Глазьевым.

Глава двадцать третья

Оба исправника были немолоды, но годы преобразили их по-разному. Высокий сзади выглядел широкоплечим юнцом, а спереди арбузом свисал живот, да и немигающий взгляд глубоко посаженных глаз выдавал человека бывалого. Низенький, когда-то щуплый и юркий, разбух с годами во все стороны равномерно, оттого в туго застегнутом мундире напоминал монгольфьеров шар, готовый лопнуть. Оба стояли над бездыханным Киросировым, которого уложили на пол в трофейной.

– А зачем тебе доктор понадобился? – спросил глубоким басом высокий.

Толстый считался умным и любил щеголять где-то слышанными заграничными словами:

– Смерть констатировать.

По лестнице спустились Угаров с Рухновым. Гулкое эхо огромного дома многократно усилило их топот по коридору и лестнице. Юноша подскочил к Киросирову и приложил ухо к его груди.

– Жив урядник! – радостно сообщил Денис. – Дышит!

– Как так? – удивился исправник Степан и задал напарнику каверзный вопрос: – Ты же сказал, мертв?

– Тогда не дышал.

– Так не бывает, – протянул Степан, – чтоб не дышал, а потом задышал.

– Почему не бывает? – пожал плечами Порфирий. – Если я тебя двину сюда, – он указал на солнечное сплетение, – долго дышать не будешь…

Степан отодвинулся подальше и перекрестился:

– Слава Богу! Жив Павсикакий!

– Такого кабана хрен убьешь!

– Потише, дурак! Услышит Киросиров, век не расхлебаем.

Из анфилады вбежал Глазьев с коробкою лекарств в руках.

– Что? Киросирова убили?

– Нет, дышит, – успокоил его Рухнов.

Глазьев достал нашатырный спирт. От резкого запаха урядник сразу пришел в себя. Сел, помотал головой и тут же спросил:

– Убийцу поймали?

– Поймали, – радостно доложил Степан.

– Приведите! – Киросирова замутило, и он опять прилег на пол.

Вернулись исправники быстро, Глазьев только успел еще раз уряднику нашатыря сунуть и распухшую челюсть осмотреть. Через плечо Порфирия был перекинут Тоннер, Степан нес Сочина. Исправники кинули тела убийц в ноги начальнику, как воины бросают к ногам повелителя трофеи.

– Я же говорил, – торжествующе шепнул Угаров Рухнову, – Тоннер – убийца!

– Что с ними? – с ужасом оглядел товарищей по ночной вылазке Киросиров.

– Ничего, – ответил Порфирий, – дубинками двинули…

– Зачем? – вскричал урядник.

– Идем по лесу, слышим крик: "Помогите, убивают", – начал обстоятельно рассказывать Степан. – Мы ноги в руки – и вперед.

– Дубинки в руки, а не ноги! – поправил Порфирий, не понимавший образной речи.

– Прибегаем, – не стал спорить Степан, – а тут молния бац! Видим ваше тело у дерева, а эти двое мешок в линейку грузят.

– Мешок?

– Ага, – подтвердил Степан, – большой такой мешок. Мы этих двоих по башке, потом закинули в линейку, а затем и вас погрузили.

– Где мешок? – Киросиров даже привстал от волнения. План он помнил.

– В линейке, – сообщил Степан.

– Принести немедленно!

Исправникам не хотелось идти снова под дождь, но ничего не попишешь, служба! Кряхтя, снова двинулись по анфиладе.

– Что с доктором? – спросил Киросиров Глазьева.

– Живой, сейчас ссадину на голове обработаю и нашатыря дам понюхать.

С Сочиным возился Угаров. Половина лица смотрителя была синей, глаз заплыл, но старик дышал.

Исправники, ежась под непрекращающимся дождем, добежали до линейки. Мешка не было.

– И что делать? – спросил Порфирий.

Тут даже смекалистый Степан развел руками. Кто знал, что этот мешок понадобится? Пока возились с Киросировым, его, наверное, украли. А может, выпал по дороге. И зачем уряднику мешок? Не дай Бог, искать погонит…

Степан пошарил по линейке и, неожиданно найдя другой, пустой мешок, радостно показал его Порфирию. Тот пожал плечами.

– Ну и чего? Тот полный был.

– Мы в него что-нибудь положим, тоже полным станет, – предложил Степан.

– Что, например? Там много лежало, эти двое еле подняли.

– А давай бревно! И шишек сверху напихаем.

Порфирий постучал Степе по голове.

– Это в твое чучело шишек напихают…

Степан обиделся:

– Лучше признаться, что потеряли? А ну пошел шишки собирать!

Поразмыслив, Порфирий согласился, что принести набитый мешок лучше, чем прийти совсем без него, и углубился в парк. Дождь внезапно прекратился, из-за туч появилась луна. В ее свете Порфирий и увидел в десяти шагах от себя мешок. Тот изо всех сил куда-то полз, но ему мешали веревки, которыми он был крепко стянут.

– Глянь, Степка, не наш?

Толстый находке обрадовался, а вопрос напарника его насмешил.

– Ты, Порфирий, часто ползущие мешки встречаешь? А ну хватай!

Полное отсутствие у Порфирия ума Степу не печалило. Напарник обладал множеством других полезных качеств, одно из которых тут же и проявил. Схваченный мешок начал лягаться, но Порфирий ударом кулака вмиг его успокоил. Через несколько минут очередная добыча была брошена к ногам Киросирова. Тот уже пересел на диван и готовился к триумфу. Преступник пойман. Ай да Киросиров, молодец!

– Усадите в кресло и разрежьте мешок, – распорядился он.

Гришка про себя обозвал дворецкого скотом. Их вражда продолжалась не один год, и всегда, будучи подчиненным, страдал лакей. Это же надо! Второй вечер подряд вся дворня пьет, вчера за свадьбу, сегодня за упокой, а он тут один кучу господ обслуживает.

Горестные размышления прервал заглянувший в буфетную Терлецкий. Он не просто промок, с него текло ручьями.

– Налей, – приказал Федор Максимович.

По запаху Гришка понял, что Терлецкий нетрезв.

– Где все? – быстро опрокинув рюмку, поинтересовался Федор Максимович.

– Где обычно. – Лакей тоже выпил. К развернутым ответам душа не лежала.

– А ну хватит водку жрать! – разозлился Терлецкий. – Ступай, лошадей привяжи. – Отдав распоряжение, Федор Максимович направился в трофейную.

Гришка показал ему вслед похабный жест, обозначавший его однозначное отношение к поручению. "Конюха от лакея отличить не может! Где, кстати, Савелий?"

– Что тут происходит? – спросил Федор Максимович.

Картина перед ним предстала живописная. На одной оттоманке сидел Киросиров с опухшей щекой, на другой лежал Тоннер с мокрой повязкой на голове. На стуле покачивался синелицый Сочин, в кресле сидел связанный человек в холщовом мешке. К нему, достав из-за голенища длинный острый нож, подошел толстый исправник.

"Не вовремя он объявился, – подумал Киросиров про Терлецкого. – Я всю грязную работу сделал, а теперь этот гад к виктории примажется".

Дальнейшее урядника удивило. Степан, завидев Терлецкого, решил повременить с мешком и радостно бросился обниматься:

– Максимыч, дорогой! Куда ты пропал?

– Это вы куда пропали? – спросил Федор Максимович, обнявшись не только со Степаном, но и с Порфирием.

О связях исправников в Третьем отделении Киросиров не подозревал.

– Лошадей-то догадался привезти? – спросил Степка.

– Догадался, – успокоил Федор Максимович. – Бросили меня, черти, под березой…

– Служба! Зато убийцу поймали, – похвастался толстый.

– Убийцу? Какого убийцу? – Терлецкий удивленно посмотрел на Киросирова.

Тот тоже разглядывал Федора Максимовича, вспоминая трехголосый хор у развилки.

– Давно моих исправников знаете?

– Да нет, сегодня познакомились.

– Позвольте поинтересоваться, где?

Степан делал отчаянные знаки, чтобы Терлецкий не болтал лишнего. Но тот, не заметив, ответил простодушно:

– На почтовой станции. Я, если помните, княгиню отправился искать по тракту…

Киросиров его перебил, обратившись к подчиненным:

– А вы там что делали?

– Кушали, – спокойно ответил Порфирий.

– Выпивали, то есть? – угрожающе спросил урядник.

– Я всухомятку есть не могу, всегда запиваю, – с вызовом объяснил Порфирий и уставил на Киросирова свои немигающие глаза.

– Я же вам дезертира поручил ловить у Кусманской. – напомнил урядник.

– А Кусманской поручили исправников кормить? – задал встречный вопрос Порфирий. – Я, ежели не жравши, даже мух ловить не могу!

– Мы к тому времени, Павсикакий Павсикакиевич, получили ваш новый приказ: выдвигаться к Северским, ловить убийц, – пояснил Степка. – Зашли подкрепиться, а тут Максимыч, познакомились, подружились, вместе решили ехать.

Терлецкий на первой же станции встретил этих охламонов, которые заверили, что пьют здесь с утра и никакие княгини мимо не проезжали. И позволил Федор Максимович себе расслабиться. А вдруг у Северских рассосется как-нибудь без него? И опьянел после первого стакана – слишком много волнений было за день. Вскоре тронулись в обратный путь. Вечер был теплый, приятный, а когда выглянула луна, вдруг так хорошо стало, что захотелось петь, они и остановились. Лошади паслись, а новые друзья горланили кто во что горазд. Начавшийся дождь загнал пьяных под березы. Услышав крик, спутники Терлецкого куда-то рванули с дубинками наперевес. Он ждал их, ждал, промок до нитки и решил возвращаться сам.

Терлецкий виновато улыбнулся. Мол, с кем не бывает? И тут же сменил тему:

– Так что? Убийцу поймали?

"Теперь не примажешься к триумфу, пьяница", – подумал Киросиров и не без удовольствия ввел Терлецкого в курс дела.

– М-да, история! – покачал головой Федор Максимович.

– Ну что встали? Режьте мешок! – прикрикнул урядник на подчиненных.

Степка был так широк, что из-за его спины в первый миг никто не увидел лица убийцы. Исправник же похвастался:

– Глянь, Максимыч, какие шрамы! Не иначе беглый каторжник!

Посмотрев, Терлецкий присвистнул, остальные ахнули, а Киросиров побледнел.

"Ну почему не Роос? Не Угаров? Не Петушков? Что за несправедливость! Генерал – худший из вариантов! Такой чин просто не может оказаться преступником! То есть, конечно, может, но только с дозволения государя императора. Скажет: 'Ату его', – и можно шкурку с живого сдирать. А без того – ни-ни, не подступись. Хорошо Терлецкий вернулся, пусть теперь и отдувается!"

Генерал в сознание не приходил, и урядник строго спросил Порфирия:

– Генерала тоже дубинкой двинул?

– Какого генерала? – не понял тот.

– Этого самого, на тулуп не смотри. Генерал что хочет может надеть.

– Нет, его кулаком вдарил.

– Под трибунал отдам, – пообещал Киросиров.

– А зачем он в мешке ползал? – не сдавался Порфирий.

– Генерал в чем хочет может ползать!

Неизменный нашатырь помог и Веригину. Очнувшись, генерал первым делом подскочил к уряднику и крепко схватил его за грудки:

– Где княгиня, гад? Я тебя сразу по голосу узнал! Ишь, ямщиком заделался!

Урядник хотел сообщить, что и ему голос показался знаком, да не успел признать, но почему-то промямлил:

– Не знаю, ее Федор Максимович искали-с…

– Да вы банда! – понял Веригин, хотел к Терлецкому рвануть, но, оглядевшись, осекся. Банда была большая, в нее входили почти все. Вот почему княгиня обратилась к нему! Генерал застыл на месте, размышляя, что же делать.

– Павел Павлович, объясните, зачем вам сочинская линейка понадобилась? – спросил Терлецкий.

– Какая линейка? – Веригин решил попытаться побольше узнать сам, прежде чем его начнут пытать. Сомнений в том не было, больно угрожающе играл дубиной громила в костюме исправника. – Где княгиня? Пока не скажете, буду молчать.

– Да Бог ее знает, по тракту не проезжала, я его весь изъездил, – соврал Терлецкий. – Может, сюда вернулась?

– Нет, не возвращалась, – заверил Киросиров.

– Возвращалась, – сам не зная почему, признался генерал и прикусил себе язык. Старый дуралей, вон как у бандитов глаза загорелись.

– Расскажите поподробней, Павел Павлович, – попросил Терлецкий.

– Ничего вам, бандитам, рассказывать не буду. Убивайте сразу!

– С чего вы, Павел Павлович, нас бандитами величаете? Это вы сбежать пытались.

– Постойте, – задумчиво произнес Веригин. – Вы меня преступником считаете, а я вас? Я не сбежать, я княгиню отправился спасать. Письмо получил.

Генерал достал из-за пазухи драгоценный конверт. Терлецкий вслух прочел:

"Милый, несравненный Павел Павлович! Не удивляйтесь, что я обращаюсь к вам так, но вчера вы произвели на меня столь глубокое впечатление, что в минуту смертельной опасности я решила обратиться именно к вашему высокопревосходительству. Я никого не убивала, все улики против меня подстроены. Скажу больше, я сама невинная жертва, и моя жизнь висит на волоске!

Умоляю, спасите! Мне не к кому обратиться, только вы, великодушный рыцарь, можете спасти Прекрасную Даму!

В десять часов у могилы Кати Северской будет стоять экипаж. Верный человек отвезет вас ко мне. При встрече все расскажу подробно.

Ваша Элизабет.

P. S. Письмо сожгите. Если попадет в чужие руки, мне – конец.

P. S. S. Не надевайте мундир – он заметен. Убийцы могут догадаться, что вы спешите ко мне на помощь, и выследят меня.

Целую…"

– Почему не сожгли? – поинтересовался Терлецкий.

Генерал смутился и задал встречный вопрос:

– Теперь вы рассказывайте, почему меня бандитом считали?

– Нате. – Федор Максимович сунул Веригину письмо, полученное Сочиным.

Тоннеру было очень плохо, смысл разговора иногда ускользал, да и говорить было тяжело. Но этот вопрос надо было задать немедленно:

– Павел Павлович! Ожерелье у вас?

– Ожерелье? Какое ожерелье? – переспросил Веригин и внезапно вспомнил о переданных ему на хранение бриллиантах. – Нет, оно в мундире, в потайном кармане.

– А мундир? – затаив дыхание, спросил Терлецкий.

– В комнате.

– Исправники, за мной! – Федор Максимович бросился вверх по лестнице. Уже сверху крикнул: – Комната заперта?

– Не помню, – пожал плечами генерал.

Вернулись быстро. Терлецкий печально покачивал головой, а Степан зачем-то притащил веригинский мундир.

– Украли? – только и спросил Киросиров. Злодейская интрига стала понятна и ему.

– Хорошо, что мы друг друга не перебили. – Тоннер сел. От кадки с огромным фикусом, стоявшей у изголовья оттоманки, почему-то нестерпимо воняло спиртным.

– Хитер малый, – развел руками Федор Максимович.

– Или хитра, – уточнил Тоннер.

Павел Павлович переоделся, но даже любимый мундир не вернул ему былой уверенности. Потерять вверенную ценность – все равно что утратить знамя полка. Стыд и позор!

Тоннер собрал силы для следующего вопроса:

– Письма одним почерком написаны?

Терлецкий попытался сравнить, но в графологии был не силен. Обратился к Рухнову:

– Михаил Ильич, вы, кажется, секретарем служите?

– Да, – подтвердил тот.

– Значит, в почерках разбираетесь. Гляньте-ка.

Рухнов разглядывал письма долго и внимательно; все сидели молча, ждали вердикта.

– Хотя первое по-русски написано, а второе по-французски, совпадающие в обоих алфавитах буквы схожи. Наклон одинаков, идентичны и завитки заглавных букв.

– А запах? – спросил Тоннер. – Пахнут письма одинаково?

Рухнов понюхал:

– Кажется, да!

– Это духи Элизабеты Северской, – сообщил Тоннер.

– А почерк мужской или женский? – поинтересовался Терлецкий.

Михаил Ильич ответить не успел. В трофейную ворвался Андрей Петрович Растоцкий и тотчас накинулся на урядника:

– Киросиров! Чем вы тут занимаетесь? Я немедленно еду к Мухину и требую вашей отставки!

От тихого подкаблучника такой спеси урядник не ожидал. Уставился на помещика в изумлении и захлопал глазами. Растоцкий распалялся все больше:

– Лясы здесь точите, а убийца по моему дому бегает!

– Что случилось, Андрей Петрович? – Терлецкий обнял трясущегося Растоцкого по-родственному. Как-никак муж троюродной тетушки!

– Я же сказал, в мой дом проник убийца! Слава Богу, мои слуги в доме ночуют, не то что у Северских.

– Анна Михайловна не дозволяет, – пояснил Петушков. Никто и не заметил, как он вышел из покоев князя. Литию по Насте прослушал и хотел пойти спать, но происходящее в трофейной его заинтересовало. Стоял молча, слушал. – Не любит старая княгиня холопский запах. В других усадьбах дворня где попало спит: на лестнице, под лестницей, в коридорах. И везде воняет.

– Вот и травят как крыс ваших Северских, – ответил Растоцкий, – а в моем доме, может, и воняет, но безопасно. Убийца об слуг споткнулся. Тут и задержали.

– И где он? – спросил Терлецкий

– Сейчас увидите.

Два здоровенных холопа втащили в трофейную мешок, точь-в-точь такой же, в каком полчаса назад принесли генерала. Очередного убийцу дубинками никто не бил, поэтому в мешке он извивался как червяк.