Глава 5
Буря бушевала трое суток. Трое бесконечных суток, в течение которых мир за стенами полуразрушенного кордона перестал существовать. Существовали только свист ветра, вой в щелях между бревнами и постоянная, изматывающая борьба с холодом. Белое зарево дня сменялось угольно-черной, слепой ночью. Время теряло смысл, измеряясь лишь сменой дежурств у горелки и порциями талого снега.
Девушка, назвавшаяся Алисой, пришла в себя к концу первых суток. Полное сознание возвращалось медленно, сквозь частокол лихорадочного бреда и внезапных, леденящих душу пробуждений, когда она вскакивала с дикими глазами, выкрикивая обрывки молитв или проклятий на том странном, похожем на церковно-славянское, наречии. Алекс держал ее, успокаивал, вливал в нее теплую воду и растертые в порошок сухари. Его полицейский скепсис боролся с очевидностью: эта девушка не была наркоманкой и не была клинической сумасшедшей. Ее ужас был слишком органичным, слишком «физическим», словно выжженным в ее нервной системе.
На второй день, когда ветер немного поутих, превратившись из рева в непрерывный гул, она смогла говорить связно. Сидя, закутанная в спальный мешок и его куртку, она смотрела на синее пламя горелки, как загипнотизированная.
— Там, откуда я... мы не называли это «поселком». Мы называли это Обителью. Или Скитом Истинной Веры, — начала она тихо, акцент делал ее речь мелодичной и чуждой. — Снаружи — несколько домов, сараи. В центре — Дом Собраний. Там он и показывает... показывает Истину.
— Афанасий? — уточнил Алекс, сидя напротив, чистя отцовский «Винчестер».
Она кивнула, и по ее телу пробежала крупная дрожь.
— Да. Он... он не просто старший. Он Проводник. Он видит сквозь пелену этого мира. Видит грехи каждого. И может... показать их. Чтобы мы очистились.
— Показать как? — спросил Алекс, посмотрев в глаза Алисы.
— Сначала мы молимся. Долго. Пока голова не станет легкой, пустой. Потом он смотрит на нас. Всех. И... начинается. — Она обхватила себя руками, будто пытаясь сдержать новый приступ дрожи. — Сначала появляется красный туман. Он плывет перед глазами, теплый, густой. А в тумане... лица. Искаженные, страшные. Знакомые и незнакомые. Они кричат, обвиняют, шепчут самые постыдные мысли, которые у тебя когда-либо были. Потом приходят... твари. Из ада. С копытами, когтями. Они подходят близко, дышат в лицо, шепчут, что ты уже принадлежишь им. Что ты грешен настолько, что спасение только одно — полное отречение. От воли. От мыслей. От себя. И тогда... тогда появляется *Он*. Антихрист. В разных обликах. Иногда — как прекрасный юноша, иногда — как чудовище. И он предлагает сделку. Откажись от Бога, признай его, и мучения прекратятся.
Она замолчала, глотая воздух.
— И что происходит дальше?
— Большинство падает на колени, плачет, кается. Клянется в верности Афанасию, как единственному заступнику перед Богом, который может защитить от этих видений, от Антихриста. И... видения отступают.
Наступает облегчение, блаженная пустота. Как после тяжелой болезни. И эта пустота... ее хочется снова и снова. Чтобы не чувствовать страха. Чтобы не думать.
Алекс слушал, и в его сознании проносились образы того, о чем рассказывала девушка.
— А если кто-то не поддается? Не видит этих... тварей? — спросил он.
Лицо Алисы исказила гримаса ужаса.
— Таких называют «одержимыми печатью Антихриста». Ими занимается Павнутий.
— Павнутий?
— Его правая рука и охранитель. Молчаливый. Огромный, как медведь. Сила у него... нечеловеческая. Говорят, он никогда не спит. И он...любит свою работу. — Голос Алисы стал совсем тихим. — Он не бьет просто так. Он ломает. Медленно. Со знанием дела. Или изолирует в ледяном погребе, пока человек не «прозреет». Некоторые не прозревают. Их находят потом... опустошенными. Без воли. Или не находят вовсе. Говорят, он отводит их далеко в лес и оставляет «на суд Божий». Но все знают — это его суд.
— А ты? Почему ты не поддалась до конца? Почему сбежала?
Она долго молчала, глядя на свои тонкие, изможденные руки.
— Моя мать. Она... не была изначально одной из них. Ее привезли молодой, из другого поселения. Она была тихой, но внутри... внутри у нее был стержень. Она тайно учила меня читать по старым книгам, которые прятала. Говорила, что истинная вера — не в страхе, а в свете. А потом... она заболела. Перед смертью, когда уже не боялась ничего, она рассказала мне историю. Историю о Первой Матери. О том, что когда-то нашей верой правила женщина. Мудрая и добрая. И был у нее символ — кольцо, Глаз Духа. Оно защищало от дурных снов и наваждений. Но пришли мужчины, во главе с предком Афанасия. Они убили Первую Мать, украли ее учение, исказили его, добавив страх и жестокость. А символ... символ потерялся. Мать говорила, что он не утерян. Что он хранится у той, в ком течет кровь Первой Матери. И что однажды он вернется и рассеет красный туман. — Алиса посмотрела прямо на Алекса. — Твоя мать... Агафья. Она же родилась не на Аляске?
— Я не знаю, — честно ответил Алекс. — Судя по книгам, по тому, как она называла меня Алешенькой – она была из России. К тому же, у меня есть подозрение, что они убили ее из-за медальона. Того самого, что ты называешь Глазом Духа.
— Значит, так оно и есть, твоя мать - потомок — прошептала Алиса. — Афанасий знал. Он чувствовал угрозу. Без символа его власть неполная. Символ может... снять пелену. Показать его видения тем, чем они являются — ложью и игрой теней.
— Ты говорила «он трогает мыслями». Что это значит?
Она содрогнулась.
— Иногда... не на общих собраниях. Он вызывает к себе одного. Смотрит в глаза. И тогда... ты чувствуешь, как что-то чужое, скользкое и холодное, заползает тебе в голову. Ты слышишь не свой голос. Ты видишь не свои воспоминания, но исковерканные, грязные. Он может заставить почувствовать стыд за то, чего ты не совершал. Восторг от того, что тебе отвратительно. После таких... сеансов люди сходят с ума. Или становятся его самыми преданными рабами. Я... я почувствовала это прикосновение. Он присматривался ко мне. Видел сомнения. Я знала, что в следующий раз он сломает меня. Заставит увидеть что-то, после чего я стану как все. Пустой оболочкой. Поэтому я побежала. Украла еды и побежала в лес. Я думала, умру. Пока ты не нашел меня.
Она замолчала, исчерпав запас сил. Алекс прикрутил фитиль горелки, подбросив обломки деревянного ящика в импровизированный костер, разведенный ими тут же, на мерзлом полу, на вывороченных из старого очага камнях.
Алекс задумался. Его мозг работал, выдавая гипотезы одну за одной. То, что он столкнулся с тоталитарной сектой, не вызвало сомнений. В академии у них был краткий курс по сектам, но там не упоминалось о краснорубашечниках, контроле сознания, чтении мыслей и прочей мистике. Очевидно, что Афанасий – лидер секты, Павнутий – его подручный. Зачем они убили его родителей? У его матери был символ, который мог развенчать мистификацию и лишить Афанасия власти. Что за чушь, как побрякушка могла помещать Афанасию? Тут не складывалось, ну да ладно.
Зато у него был свидетель. Ненадежный, с промытыми мозгами, но искренний. Ее страх перед конкретными людьми — Афанасием и Павнутием — был реален.
— Ты сказала, они хотят «Очищения» для всех в поселках. Что это значит? — спросил Алекс.
Алиса, дремавшая, вздрогнула и открыла глаза.
— Афанасий говорит, что мир снаружи прогнил. Что скоро придет Кончина. И только те, кто пройдет через Очищение — увидит Истину и отречется от своей воли — спасутся. Он отправляет Верных в окрестные поселки, чтобы они... готовили почву. Распространяли страх. Рассказывали о видениях, которые ждут всех грешников. А когда страх достигнет пика... он придет сам. И покажет всем, то, что показывал нам. Чтобы спасти тех, кто захочет. А тех, кто не захочет... — она не договорила.
На третьи сутки буря стихла так же внезапно, как и началась. Наступила мертвая, звенящая тишина, а затем мир завалило ослепительно-белым, неестественно ярким светом отраженного от снега солнца. Алекс выглянул наружу. Лес преобразился. Все следы, все неровности были сглажены толстым, пухлым слоем свежего снега. Это была и красота, и смертельная ловушка. И идеальное прикрытие.
— Нам нужно двигаться, — сказал он, поворачиваясь к Алисе. — Они будут искать тебя. И, возможно, уже ищут меня. Здесь мы как на ладони.
Она кивнула, пытаясь встать. Ноги ее еще дрожали, но в глазах появилась решимость, которой не было раньше.
— Куда мы пойдем?
— Мы вернемся в Сноу-Ривер, — ответил Алекс, проверяя затвор «Винчестера». — В Обитель мы пойдем в последнюю очередь. У нас кончается еда. У тебя нет сил на долгий переход через лес к Обители, даже если бы мы знали точную дорогу. Там, в посёлке, у меня есть дом. Припасы. И, что важнее, возможность узнать больше. Я не верю, что в Сноу-Ривере никто ничего не знает. Кто-то должен был сталкиваться с ними раньше. Кто-то, может, даже торговал с ними. Шериф Беннетт явно что-то скрывает. Нам нужны факты. Карты. История. Всё, что может помочь понять, с чем мы имеем дело, прежде чем лезть в пасть ко льву.
— Они увидят меня! — выдохнула Алиса. — Если в посёлке есть его верные...
— Не переживай, в доме моих родителей тебя вряд ли станут искать. Никто туда не ходит. А я буду задавать вопросы. Осторожно. Под видом того, кто просто собирает информацию об истории края, о своей семье.
Он видел, как в её глазах борются страх и надежда. Надежда на то, что есть другой путь, кроме бегства в никуда.
— И что потом? — тихо спросила она.
— Потом мы решим, как действовать. Но действовать будем с умом, а не с отчаянием.
Путь обратно был долгим и тяжёлым. Снег лежал глубокий, пушистый, совершенно скрывший их старые следы. Алекс шёл впереди, прокладывая дорогу, Алиса брела следом, спотыкаясь от усталости. Он нёс почти весь груз, включая винтовку. Они двигались медленно, с частыми остановками.
Лес, очищенный бурей, был тих и прекрасен в своём ледяном величии, но красота эта была обманчива. Каждую минуту Алекс ожидал услышать рёв снегоходов.
Они вышли к джипу только к вечеру. Машина стояла как исландский пони, засыпанная снегом по самые стёкла. Потребовался час, чтобы откопать её и отогреть двигатель. Когда они наконец тронулись в сторону посёлка, в салоне воцарилось тяжёлое молчание. Алиса прижалась к окну, глядя на знакомые и в то же время, чужие ей пейзажи. Алекс думал о том, какую историю он расскажет, если их кто-то увидит.
Он въехал в Сноу-Ривер уже в полной темноте. Огни в окнах домов были редки и тусклы. Он подъехал к дому родителей не с главной улицы, а со стороны леса, через переулок. Гараж был отдельным строением. Он загнал джип внутрь, закрыл ворота, и только тогда вывел Алису.
Дом встретил их ледяным молчанием и тем же запахом пустоты. Алекс быстро затопил печь в гостиной. Свет он не зажигал, занавески задернул поплотней. Пока Алиса, дрожа, грелась у набирающей жар печки, он принёс из кладовки еды: консервы, крупы, сушёное мясо.
— Здесь есть горячая вода, — сказал он, указывая на маленькую ванную. — Можешь помыться. Одежду... посмотрим, что найдётся из маминых вещей. Она была примерно твоего роста.
Алиса только кивнула, не в силах говорить от усталости и переизбытка впечатлений.
Позже, когда она, чистая, в слишком широкой, но тёплой фланелевой ночнушке матери Алекса, уснула на диване в гостиной, завернувшись в одеяла, Алекс сел за кухонный стол. Перед ним лежали карта Торнтона, старая советская карта отца и блокнот.
Он начал строить план.
Вопросы, вопросы, вопросы: что знает Торнтон? Он явно рассказал меньше, чем знает. Записи, церковные книги, бумаги отца и матери, воспоминания сторожилов -- все, где могла быть информация о «странных людях» с востока, требовалось проверить.
Действовать следовало осторожно, как Алекс уже понял, шериф Беннетт был либо куплен, либо замешан, либо запуган сектантами. Кто из местных - верные?
Алиса говорила, что мать ей рассказала о силе медальона, способного остановить Афанасия. Где медальон сейчас и как это, черт возьми, работает?
Вопросы, вопросы.
Список рос. Алекс понимал, что ему предстоит тонкая, опасная игра. Он должен был казаться просто сыном, изучающим историю семьи, а не детективом, копающим под лидеров секты.
Он посмотрел на дверь в гостиную, откуда доносилось ровное дыхание Алисы. Она была его самым ценным активом и самой большой уязвимостью.
Если её найдут здесь... последствия были немыслимы.
Он встал, подошёл к окну, приподнял край занавески. Улица была пуста. Светилась только вывеска бара «Морж» вдалеке. Маленький, заснеженный мир, под которым копошилось что-то древнее, тёмное и смертоносное.
Завтра начнётся настоящая работа. Работа детектива. А пока — тихая передышка в доме, где пахло памятью и болью. Он потушил керосиновую лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как трещит полено в печи и как за стенами дома воет уже другой ветер — ветер надвигающегося противостояния.