Глава 1
Тяжелый зимний ботинок пролетел в сантиметре от моего уха. Я даже не успела испугаться — только рефлекторно пригнулась, прижимая к груди хрустальную салатницу. Ботинок с глухим стуком врезался в вешалку, и мое пальто, висевшее на ней, грузно осело на пол, словно его просто швырнули.
Я стояла в прихожей, босиком на холодном кафеле. Половики я еще не постелила — не успела, потому что с утра бегала по магазинам, потом четыре часа стояла у плиты. Ноги замерзли, но я не чувствовала холода. Я смотрела на черный след от подошвы на светлой двери шкафа и думала: вот сейчас, если я промолчу, он успокоится. Всегда так было. Вспышка, крик, потом тишина, а через час он подойдет и скажет: «Ксюх, ты же знаешь, работа, нервы, прости». И я прощу. Как прощала три года.
Но в этот раз что-то во мне щелкнуло. Может быть, тот глухой удар ботинка об стену. Может быть, его крик, от которого задрожали стекла в серванте.
— Ты глухая? — Олег стоял в проеме гостиной, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Его лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина, а на шее вздулась тонкая жилка, которая билась в такт пульсу. Он был пьян. Не так, чтобы шататься, но та стадия, когда язык еще слушается, а тормоза уже нет. — Я кому сказал — пошла вон! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было!
Я молчала. Руки дрожали, стекло тонко звенело. Салатница была тяжелая, с высокими бортами, я ее купила на прошлой неделе в магазине у дома — хотела, чтобы гостям было красиво. Внутри лежал салат из рукколы и креветок, который я готовила по рецепту из интернета, потому что Олег сказал: «Хватит оливье, делай что-то модное, Лариса с мужем придут, они люди статусные».
Из гостиной, где гремела музыка и слышался шумный хохот тех, кто уже перебрал с крепкими напитками, выглянула Надежда Васильевна. Она поправила на груди массивную брошь — янтарь в серебре, подарок отца на пятидесятилетие, всегда носила ее на выход, — и брезгливо поджала губы. На ней было новое платье, бордовое, с рукавами-фонариками. Я видела чек: шесть тысяч. Она купила его на мои деньги, потому что своих у нее не было. Свекровь считала, что сын должен обеспечивать ее полностью, а я, как жена, обязана терпеть и не перечить.
— Ксюша, ну имей ты совесть, — проговорила она своим сладким голосом, от которого меня всегда мутило. Она говорила нараспев, с ударением на последних слогах, как бабушки в деревне, но при этом считала себя аристократкой. — У мужика юбилей, тридцать лет! Гости уважаемые люди, а ты ходишь с кислым видом. Испортила всем аппетит. Дай сыну отдохнуть, иди… прогуляйся.
Я посмотрела на нее. На ее идеально накрашенные губы, на укладку, которую она сделала утром в салоне — тоже за мой счет, между прочим, я дала ей две тысячи, потому что «Ксюшенька, ну какой праздник без красоты». Она сидела за столом весь вечер, командовала, где что поставить, и ни разу не предложила помочь. Даже огурцы не нарезала.
— Прогуляться? — мой голос сорвался на шепот. Я сглотнула и повторила громче, хотя внутри всё тряслось. — На улице минус двадцать. Ночь. Куда я пойду?
— А мне плевать! — рявкнул Олег, делая шаг вперед. От него несло перегаром и тем тяжелым парфюмом, который ему подарила мать на прошлый Новый год — флакон за пять тысяч, я тогда подумала, что это дорогой подарок, но Надежда Васильевна сказала: «Мужчина должен пахнуть дорого, это статус». Теперь этот запах смешивался с потом и алкоголем, и меня чуть не вырвало. — К папаше своему иди. На вокзал. В подвал. Ты мне праздник сорвала! Я просил нормальный стол? Просил! А ты что наготовила? Травы какой-то, рыбы постной… Друзья смеются, говорят, жена на диету посадила!
Он говорил и брызгал слюной. Я видела, как за его спиной в гостиной затихли гости. Кто-то выглянул в коридор, кто-то сделал вид, что не слышит. Лариса — его школьная краля, которая пришла в красном платье с декольте до талии — стояла у окна с бокалом и улыбалась. Улыбалась. Ей было весело смотреть, как муж выгоняет жену на мороз.
Я вспомнила утро. Встала в семь, сходила в магазин, купила продукты. Олег дал пять тысяч и сказал, чтобы я добавила своих, потому что «ты же работаешь, не жлобься». Я перевела ему на карту сорок тысяч. Последние. Те, что откладывала на визит к врачу — у меня болел желудок уже полгода, и терапевт сказала, что нужно сделать гастроскопию, но всё недосуг, всё деньги не те. Я перевела их утром, потому что Олег сказал: «Надо стол накрыть красиво, Лариса с мужем придут, мне перед ними ударить в грязь лицом нельзя». Лариса. Он перед ней хотел покрасоваться. На мои деньги.
Олег вырвал у меня из рук салатницу. Я инстинктивно дернулась, но не удержала. Хрусталь ударился об пол. Осколки брызнули во все стороны, перемешиваясь с салатом из рукколы и креветок. Креветки были крупные, королевские, я купила килограмм за полторы тысячи. Теперь они валялись на полу, и прованское масло с лимонным соком растеклось по кафелю.
— Вот так! — Олег пнул осколок носком туфли. Туфли я чистила вчера, натирала кремом, чтобы блестели. — Это мой дом! Я здесь хозяин! И я решаю, кто здесь живет, а кто валит на все четыре стороны. Ключи на тумбочку!
Я медленно опустила глаза. На тумбочке лежала моя связка — три ключа: от квартиры, от почтового ящика, от родительского дома в поселке. Олег стоял напротив, тяжело дыша. Его мать вышла в прихожую и встала рядом с сыном, скрестив руки на груди. Она смотрела на меня с таким видом, будто я была тараканом, которого нужно раздавить.
Я посмотрела на них обоих. Три года. Три года я верила, что мы — семья. Что его вспышки гнева — это просто усталость на работе. Что мамины визиты «на недельку», растягивающиеся на месяц — это временное испытание. Три года я платила за коммуналку, покупала продукты, стирала, гладила, готовила. Три года я слышала от свекрови: «Ты мужу не ровня», «Тебя никто не звал», «Живешь на всем готовом». На всем готовом. В квартире, которая до сих пор пахла ремонтом, потому что я два года уговаривала Олега доделать кухню, но он всё откладывал.
Я медленно стянула с крючка пуховик. Он был холодным — дуло из щелей входной двери, которые Олег так и не запенил, хотя обещал с октября. Я слышала, как ветер гудит в подъезде, и знала, что там, за дверью, метель.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я уйду.
— И побыстрее! — крикнула Надежда Васильевна, подпинывая ногой мою сумку, валявшуюся у порога. В сумке были мои рабочие документы, ежедневник, помада, которую я купила себе на день рождения. — И не смей ничего из продуктов брать, это на деньги сына куплено!
Я натянула сапоги. Они были зимние, но старые, на левом подтекал носок. Шапка осталась где-то в шкафу в спальне, искать ее под их взглядами было невыносимо. Я накинула капюшон пуховика, запахнулась и подняла с пола сумку.
Олег стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с усмешкой. Он ждал, что я начну плакать, умолять, упаду в ноги. Я видела это по его глазам. Он всегда любил, когда я унижалась, просила прощения, хотя виновата была не я.
Я взяла ключи с тумбочки. Один разжала ладонь — ключи звякнули о дерево.
— Олег, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я надеюсь, ты счастлив.
Он хотел что-то ответить, но я уже открыла дверь и шагнула в темноту подъезда.
За спиной щелкнул замок. Два оборота. Как приговор.
Я стояла на лестничной клетке, слыша, как за дверью снова заиграла музыка. Надежда Васильевна, наверное, включила колонку погромче, чтобы заглушить остатки совести. А может, у них там просто было весело.
Я спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую подъездную дверь и вышла на улицу.
Метель была настоящей. Февральский ветер бил в лицо колючей крупой, снег залеплял глаза, сыпался за воротник пуховика. Я подняла капюшон, но он сразу намок и перестал греть. Я дошла до скамейки у подъезда, смахнула снег рукой и села. Дерево было ледяным, холод прошел сквозь пуховик, сквозь джинсы, сквозь кожу. Я обхватила себя руками и посмотрела на окна.
На четвертом этаже горел свет. Я видела силуэты, которые двигались за шторами. Там смеялись, там пили, там праздновали. Меня там больше не было.
Идти было некуда. Родители жили в поселке за сорок километров. Автобусы уже не ходили — последний в девять вечера, я знала расписание наизусть, потому что ездила к маме каждые выходные. Такси стоило тысячи полторы, а на карте у меня оставалось двести рублей. Я проверила в приложении, хотя знала и так.
Я достала телефон. Экран светился в темноте, показывая время. 21:15.
Пальцы закоченели, экран не слушался. Я сняла перчатку, подышала на руки и нашла единственный номер, который сейчас имел значение.
— Папа.
Гудок. Второй. Третий.
— Да, Ксюша? — голос отца был спокойным, но я услышала в нем напряжение. Он всегда чувствовал, когда мне плохо. Даже на расстоянии.
— Пап… — я пыталась сдержать рыдания, но они прорывались наружу хрипами. — Он меня выгнал.
— Кто?
— Олег. Они с матерью… выставили меня. Сказали, квартира их, а я никто. Я на улице, пап.
Тишина в трубке была страшной. Не той пустой тишиной, когда связь обрывается, а тяжелой, заряженной, как перед грозой. Я слышала, как отец дышит. Слышала, как скрипнуло кресло, на котором он сидел. Слышала, как мама спросила: «Что случилось?», и как отец сказал ей: «Погоди».
— Ты у подъезда? — спросил отец. Голос его стал низким, рокочущим.
— Да.
— Зайди в круглосуточную аптеку за углом. Сиди там. Я еду.
— Пап, не надо, тут метель, дорога плохая, пятьдесят километров, ты же за рулем…
— Я сказал — жди.
В трубке раздались короткие гудки. Я убрала телефон в карман и поднялась со скамейки. Ноги затекли, колени не слушались. Я пошла к аптеке, которая была за углом дома, отсвечивая зеленым крестом в темноту. Снег скрипел под сапогами, ветер дул в спину, подталкивая вперед.
Я обернулась. Наши окна всё так же горели. Мне показалось, что я увидела чей-то силуэт у стекла — может быть, Надежда Васильевна смотрела мне вслед, чтобы убедиться, что я действительно ушла.
Я отвернулась и пошла дальше. В аптеке было тепло.
Глава 2
Аптека оказалась маленькой, тесной, заставленной стеллажами с лекарствами. Желтый свет от люминесцентных ламп падал на стеклянные витрины, где ровными рядами стояли коробочки, пузырьки, блистеры. Пахло лекарствами, стерильностью и почему-то апельсиновыми корками — на кассе в вазочке лежали конфеты, и этот запах казался чужим среди всего этого казенного холода.
Я закрыла за собой дверь, и ветер сразу перестал хлестать по лицу. Тишина оглушила. Только где-то в подсобке тикали часы, да мерно гудел старый холодильник, в котором хранились вакцины.
За прилавком сидела пожилая женщина в белом халате и очках в тонкой металлической оправе. Она подняла голову от журнала, который читала, и посмотрела на меня поверх очков. В ее взгляде не было любопытства — скорее усталая внимательность человека, который за долгие годы работы привык к разным посетителям.
— Девушка, вам что-то нужно? — спросила она спокойно.
Я покачала головой. Губы не слушались, язык прилипал к нёбу. Я сглотнула и выдавила:
— Можно я здесь посижу? Мне нужно дождаться отца. Он едет. На улице метель, а я… меня выгнали.
Женщина помолчала, глядя на меня. Потом кивнула и показала рукой на пластиковый стул, стоявший у стены, рядом с витриной витаминов.
— Садись. Только не шуми. У меня смена до двенадцати.
Я села. Стул был жесткий, холодный, но по сравнению со скамейкой на улице он казался троном. Я положила сумку на колени, обхватила ее руками и сжалась, пытаясь согреться. Пуховик был мокрым от снега, воротник насквозь промок, и холод потихоньку пробирался к шее.
Я сунула руки в карманы. Телефон лежал там, нагреваясь от тепла тела. Экран засветился — 21:25. Я открыла сообщения. Пусто. Ни одного пропущенного. Олег даже не попытался спросить, дошла ли я, не замерзла ли.
Я убрала телефон и уставилась в одну точку на стеллаже с противопростудными средствами. Рядом с пачками «Терафлю» и «Колдрекса» стояли какие-то гомеопатические шарики. Надежда Васильевна верила в гомеопатию. Она заставляла меня покупать эти шарики каждый месяц, говорила, что они укрепляют иммунитет. Я покупала. Молча. Как и всё остальное.
В памяти всплыло утро. Я стояла у плиты, жарила блинчики с икрой — Олег любил, чтобы на праздничном столе была икра. Надежда Васильевна вышла на кухню, отодвинула меня плечом и сказала: «Не так жаришь, масла много кладешь, сын поправится». Она взяла сковороду, перевернула блин, и он порвался. «Вот, — сказала она, — потому что тесто жидкое. Ничего ты не умеешь». Я промолчала. Переделала. Сделала новые блины, тонкие, кружевные. Она съела их первыми, даже спасибо не сказала.
Я сидела на стуле и смотрела на свои сапоги. Они были мокрые, на левом уже натекла лужица талой воды. Я поджала ноги, чтобы не наследить. На кафельном полу остались темные следы от подошвы.
— Девушка, — аптекарша отложила журнал. — Тебе чаю налить? У меня термос есть, свой.
Я подняла голову. Женщина смотрела на меня с той тихой жалостью, от которой хотелось плакать.
— Спасибо, не надо, — ответила я. — Я скоро уйду.
— Куда ты пойдешь в такую ночь? — она покачала головой. — Сиди. Отец-то хоть приедет?
— Приедет, — сказала я. — Он сказал ждать.
— Метель вон какая, — женщина подошла к окну и выглянула на улицу. За стеклом вихрился снег, фонари горели тускло, сквозь белую пелену ничего не было видно. — Дороги замело. Из района, поди, едет?
— Из поселка, — ответила я. — Сорок километров.
— Сорок километров по такой погоде… — она не договорила, но я поняла. Я и сама боялась. Боялась, что отец не справится с управлением, что машину занесет, что он врежется куда-нибудь или застрянет в сугробе. Он не молодой, шестьдесят три года. Сердце у него шалит, мама всегда говорит, чтобы не нервничал, не таскал тяжелое. А тут ночь, метель, и он поехал через весь район, чтобы забрать дочку, которую муж вышвырнул на улицу.
Я сжала телефон. Набрала отца. Длинные гудки. Четвертый, пятый, шестой. Я уже хотела сбросить, когда он ответил.
— Ксюш, я выехал. Дорога плохая, еду медленно, но ты не волнуйся.
— Пап, может, не надо? Я тут посижу, может, автобус какой пойдет…
— Какой автобус в одиннадцать ночи? — голос отца стал строгим. — Сиди в тепле. Я сказал — приеду. Не звони каждые пять минут, береги батарею. Я перезвоню, когда буду близко.
Он отключился. Я убрала телефон и закрыла глаза.
Мысли лезли в голову беспорядочно. Я вспомнила, как три года назад Олег делал мне предложение. Мы сидели в кафе, он достал кольцо в бархатной коробочке и сказал: «Ксюха, давай распишемся, чего тянуть». Не встал на колено, не сказал красивых слов. Просто предложил. Я согласилась, потому что любила. Потому что думала — а вдруг больше никто не позовет. Мне было двадцать шесть, подруги уже замужем, некоторые с детьми. Мама переживала, что я засиделась в девках. Когда я сказала, что выхожу замуж, она обрадовалась. Отец тогда спросил: «Олег — парень хороший?». Я ответила: «Хороший». Я сама в это верила.
Перед свадьбой отец пригласил нас к себе в дом. Мы сидели на кухне, пили чай с мамиными пирогами. Отец был серьезный, говорил мало. Он выложил на стол ключи от квартиры и сказал: «Это вам, живите. Но квартира моя, я её купил, когда Ксюша в институте училась. Пусть будет для вас стартовой площадкой. Вы семья — вы живете. Но если что пойдет не так, я заберу то, что моё». Олег тогда кивал, улыбался, говорил: «Степан Ильич, да вы что, мы же на всю жизнь. Ксюха — моя жена, я её в обиду не дам». Отец посмотрел на него долгим взглядом и сказал: «Помни, Олег. Пока вы семья — квартира ваша. Как только перестаете быть семьей — вы съезжаете». Олег тогда согласился. Наверное, думал, что это просто слова.
Теперь я сидела в аптеке, грела закоченевшие пальцы дыханием и понимала, что отец не зря тогда говорил эти слова. Он всё предвидел.
Аптекарша снова зашуршала страницами. Я посмотрела на часы на стене — большие, круглые, с черными стрелками. 22:05.
Я встала, подошла к окну. На улице по-прежнему мело. Двор был пуст, машины стояли под сугробами, фонари качались от ветра. Где-то далеко слышался вой — то ли сирена, то ли ветер завывал в проводах.
Я вернулась на место и достала телефон. Открыла переписку с Олегом. Последнее сообщение было отправлено сегодня в 14:30. Я написала: «Олег, я перевела 40 тысяч, как ты просил. Ты посмотри, может, еще чего нужно купить?». Он ответил: «Нормально. Купи еще сыр, который я люблю, и вина красного побольше». Я купила. Сыр — две тысячи, вино — три бутылки по тысяче. Деньги кончились, пришлось снимать с накоплений. Я отложила себе немного на обратную дорогу к родителям, но эти двести рублей сейчас были всё, что у меня есть.
Я закрыла переписку. Открыла сообщения от Надежды Васильевны. Последнее от вчера: «Ксюша, купи мне крем для лица, который я показывала. И гель для душа, мужской, Олегу. Не забудь». Я не забыла. Купила. И крем, и гель. Крем стоил 1200, гель — 800. Она даже не спросила, есть ли у меня деньги.
Я сжала телефон так, что побелели пальцы. В груди нарастала тяжелая, горькая волна. Мне было жалко себя. Жалко до слез, до комка в горле. Три года. Три года я работала, платила за всё, терпела унижения, сглатывала обиды, потому что думала — это семья, это нормально, надо уступать, сохранять мир. А они вышвырнули меня, как ненужную вещь. Даже не спросили, где я буду ночевать. Даже пальто мое с вешалки сбросили.
Слезы потекли по щекам. Я уткнулась лицом в колени и заплакала тихо, чтобы не привлекать внимания. Плечи тряслись, дыхание сбивалось. Аптекарша, наверное, слышала, но не подошла. Спасибо ей за это.
Я плакала долго. Когда слезы кончились, я вытерла лицо рукавом пуховика, достала из сумки зеркальце и посмотрела на себя. Красные глаза, распухший нос, мокрые щеки. Я выглядела как чучело. Лариса в своем красном платье была права — я не умею быть красивой, статусной, той, с кем не стыдно выйти в свет. Но я умела любить. Я умела заботиться. Я умела терпеть. И этого оказалось недостаточно.
В 22:40 телефон зажужжал. Сообщение от отца: «Я на въезде в город. Буду минут через 15. Выходи, я подъеду к аптеке».
Я поднялась. Ноги затекли, спина болела. Я посмотрела на аптекаршу.
— Спасибо вам большое, — сказала я. — Отец приехал.
Женщина кивнула.
— Выходит, не замерзнешь?
— Вы шапку надели? — она вдруг спросила.
Я растерялась. Шапки у меня не было.
— Возьми, — аптекарша достала из-под прилавка вязаную шапку, простую, серую, и протянула мне. — Это моя, запасная. Отдашь потом. Нельзя без головы в такой мороз.
Я взяла шапку, надела. Она была теплая, шерстяная, пахла стиральным порошком.
— Спасибо, — сказала я, и голос дрогнул. — Я верну.
— Знаю, — ответила женщина. — Иди.
Я вышла на улицу. Метель немного стихла, но ветер всё еще кусал лицо. Я отошла от крыльца и встала у фонарного столба, чтобы меня было видно.
Через несколько минут из-за поворота вынырнули фары. Черный внедорожник отца медленно, осторожно подъехал к аптеке, утопая колесами в снегу. Машина остановилась, дверь открылась.
Степан Ильич вышел, стряхивая снег с плеч. Он был в своем старом тулупе, в шапке-ушанке, лицо раскраснелось от мороза и напряжения. Он посмотрел на меня, на мои заплаканные глаза, на чужую шапку, на мокрые сапоги. Я увидела, как дернулась его щека, как сжались губы.
Он подошел, обнял меня за плечи, прижал к себе. Тулуп пах снегом, бензином и домом.
— Жива, — сказал он глухо. — Слава богу, жива.
— Пап, поехали к вам, — прошептала я. — Пожалуйста. Я не хочу туда возвращаться.
Отец отстранился, заглянул мне в глаза.
— Нет, — сказал он твердо. — Мы пойдем домой. В твой дом. Пора, дочка, ставить этих людей на место. Садись в машину, погрейся. Я только припаркуюсь.
Я села в теплый салон, закрыла глаза. Степан Ильич завел машину, прогнал по двору, нашел место у соседнего подъезда. Глушитель работал, из выхлопной трубы валил пар. Он заглушил двигатель, но печка еще держала тепло.
— Вот, — он открыл бардачок, достал ключи. — Я с собой взял. Комплект, который ты мне дала на всякий случай. Помнишь?
Я кивнула. Два года назад, когда мы только въехали, я дала отцу запасные ключи — мало ли, вдруг дверь захлопнется или пожар случится. Олег тогда возмущался: «Зачем твоему отцу ключи от нашей квартиры?». Я ответила: «На всякий случай». Он поворчал и забыл.
Отец вышел из машины, открыл мою дверь.
— Пошли, — сказал он.
Мы поднялись на четвертый этаж. Лифт не работал — Олег так и не вызвал мастера, хотя я просила. Ступеньки были скользкими, перила ледяными. Я шла медленно, отец поддерживал меня под локоть.
На площадке перед нашей дверью было тихо. Музыка не гремела, но за дверью слышались голоса — Олег говорил громко, кто-то смеялся.
Отец вставил ключ в замок. Щелчок был тихим, но мне показалось, что его услышали даже на соседних этажах.
Он толкнул дверь, и мы вошли.
Глава 3
Прихожая встретила нас тем же холодом, что и час назад. Только теперь здесь было темно — свет горел только в гостиной, и оттуда тянулась длинная полоса желтого света, падая на мои сапоги, на ботинки отца, на разбитую салатницу, которую никто не убрал. Креветки и листья рукколы так и лежали на полу, примятые чьими-то ногами. Кто-то прошел по ним, размазав масло по кафелю. На стене, там, куда прилетел ботинок Олега, осталась темная полоса от подошвы.
Отец остановился, осмотрел прихожую. Я видела, как его глаза прошлись по сбитой вешалке, по моему пальто, которое так и лежало на полу, по разбитой салатнице, по следам на стене. Он ничего не сказал, только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.
Из гостиной доносилась музыка — та самая, которую Надежда Васильевна включила, когда я вышла. Я узнала мелодию: это был шансон, Олег его любил, а я терпеть не могла, но каждый праздник слушала молча, потому что «хозяин — барин». Теперь эта музыка казалась издевательством. Смех, звон бокалов, чей-то пьяный голос, который что-то доказывал кому-то громко и уверенно.
Отец сделал шаг вперед. Его тяжелые ботинки оставляли на ламинате мокрые следы, и я подумала, что вчера я мыла этот пол специальным средством, которое купила по совету подруги. Натирала до блеска, чтобы гостям было приятно. Теперь по нему топтались, не снимая обуви, и мне вдруг стало всё равно.
Степан Ильич прошел в гостиную. Я шла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Гостиная выглядела так, будто здесь прошел ураган. Стол был сдвинут к стене, посуда навалена горой, на скатерти — пятна от вина и жира. Пустые бутылки стояли на подоконнике, пепельница была переполнена окурками, хотя я просила курить на лестничной клетке. В углу, на моем кресле, которое я выбирала три месяца, сидела Лариса, свесив ногу на подлокотник, и курила, стряхивая пепел прямо на пол. Рядом с ней сидел ее муж — я видела его впервые, он был низенький, плотный, с тяжелым взглядом, и почему-то показался мне старше Олега лет на десять. Он пил коньяк прямо из горлышка бутылки и не обращал на нас никакого внимания.
Олег стоял посередине комнаты, держа в руке бокал с чем-то темным. Его рубашка была расстегнута на две пуговицы, галстук болтался на шее, как удавка. Он кого-то слушал, кивал, потом обернулся на скрип двери и замер.
Надежда Васильевна сидела во главе стола, на том месте, где обычно сидел Олег. Она накладывала себе торт — тот самый, который я пекла вчера до двух ночи. Бисквит, заварной крем, свежая малина. Я стояла у плиты, когда уже глаза слипались, но сделала, потому что Олег сказал: «Мама любит домашний торт». Она ела его сейчас, большими кусками, и крошки падали на ее бордовое платье.
— Опа! — Олег заметил нас первым. Он поставил бокал на стол, качнулся, но удержался. — Явилась? Я же сказал — не пущу! И батю притащила? Степан Ильич, вы бы забрали дочку, ей сегодня совсем нехорошо. Истерику закатила на ровном месте.
Музыка стихла. Кто-то из гостей — парень в спортивном костюме, которого я никогда раньше не видела — дотянулся до колонки и выключил её. В комнате повисла тишина. Тяжелая, звенящая, такая, что слышно было, как гудит холодильник на кухне и как за окном воет ветер.
Отец не ответил. Он стоял в дверях, молча, и смотрел на Олега. Потом перевел взгляд на Надежду Васильевну, которая замерла с вилкой в руке. Потом на Ларису, которая поспешно затушила сигарету о край моей любимой пепельницы — ту самую, которую я привезла из Крыма, керамическую, с морским рисунком.
Степан Ильич медленно прошел в центр комнаты. Он не разулся, и мокрые следы от его ботинок ложились на светлый ламинат, который я натирала вчера спецсредством. Олег проводил его взглядом, и я видела, как в его глазах страх начал смешиваться с пьяной бравадой.
— Я её выгнал! — вдруг громко, с вызовом повторил Олег, обращаясь к гостям. Он обвел их взглядом, ища поддержки. — А что? Имею право! Мой дом — мои правила! Нечего мне тут кислым лицом праздник портить! Пусть идет к своему папаше, если такая умная!
Гости молчали. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, с интересом следил за происходящим. Лариса отодвинулась в кресле, поправила платье и взяла со стола бокал, делая вид, что ей всё равно. Но я видела, как она смотрит на Олега, и в её взгляде было что-то похожее на презрение.
Надежда Васильевна поспешно проглотила кусок торта и встала, вытирая губы салфеткой. Она одернула платье, поправила брошь на груди и вышла вперед, встав рядом с сыном.
— Сват, ну чего вы врываетесь? — сказала она голосом, в котором сладость смешивалась с металлом. — Дело молодое, поругались — помирятся. Ксюша просто характер показывает, не уважает мужа. Мы её воспитываем, учим семейной жизни. А вы сразу скандал устраивать? Нехорошо, Степан Ильич. Не по-соседски.
Отец повернулся к ней. Он был выше её на голову, и сейчас, в своем тулупе, с мокрыми от снега плечами, он казался огромным, как скала.
— Воспитываете? — переспросил он. Голос его был тихим, но в этой тишине каждое слово звучало как выстрел. — Вы мою дочь воспитываете? Три года воспитываете? Ботинками в неё кидаете, на мороз выгоняете, а теперь говорите про воспитание?
Надежда Васильевна попятилась, но не сдалась.
— Степан Ильич, ну что вы, какой ботинок? Просто мужчина устал, праздник, нервы. Ксюша сама виновата — ходила с таким лицом, будто ей всё не нравится. Мы старались, гостей позвали, а она…
— А она что? — перебил отец. — Она накрыла стол, она готовила, она убирала. Я вижу, кто здесь старался. Вы, Надежда Васильевна, вон, торт едите, который дочь пекла. Пальцем не пошевелили.
Свекровь вспыхнула. Её лицо покрылось красными пятнами, она открыла рот, чтобы что-то сказать, но отец не дал.
Степан Ильич расстегнул тулуп. Движение было медленным, спокойным, но от него по комнате прошла волна напряжения. Он достал из внутреннего кармана плотную кожаную папку, которую я уже видела в машине. Там, в аптеке, он держал её на коленях, но я не спросила, что внутри. Думала, какие-то рабочие бумаги.
Теперь я поняла.
Отец положил папку на стол, рядом с тортом, который доедала Надежда Васильевна. Она отодвинулась, будто папка могла укусить.
— Олег, ты, кажется, забыл наш разговор перед свадьбой. Три года назад, — сказал отец, глядя прямо на зятя.
Олег нахмурился. Он потер лицо рукой, пытаясь сфокусировать взгляд.
— Какой разговор? — спросил он. Голос его звучал уже не так уверенно. — Вы ключи дали. Сказали — живите. Подарок. Что вы сейчас пришли с этой папкой? Хотите нас выставить? У нас гости, между прочим.
— Я сказал: «Живите, пока вы — семья». — отец говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я пустил вас в свою квартиру. Временное пользование. Я не дарил её. Я не продавал. Я сказал: пока вы муж и жена, пока моя дочь живет здесь, вы можете пользоваться жильем. Но квартира всегда была моя.
— Что? — Олег шагнул вперед. — Что значит — ваша? Мы три года здесь живем! Я ремонт делал! Я…
— Какой ремонт? — перебил отец. Он обвел рукой комнату. — Вы поклеили дешевые обои поверх моей венецианской штукатурки? Вы купили эту дешевую люстру в строительном магазине? Вы, Олег, за три года ни разу не вызвали сантехника, чтобы починить кран на кухне. Я приезжал, когда вы в отпуск ездили, и сам всё чинил. Какой ремонт, о чем вы говорите?
Надежда Васильевна подошла к столу и заглянула в папку. Она увидела какие-то бумаги, и лицо её вытянулось.
— Это что за документы? — спросила она, и в голосе её впервые прозвучала тревога.
Отец открыл папку. Там лежали несколько листов, скрепленных скрепкой, и красная книжечка — свидетельство о праве собственности. Я знала эту книжечку. Отец показывал её мне, когда только купил квартиру. Я тогда училась на втором курсе, и мы с отцом приезжали смотреть эти стены, голые, без обоев, с торчащими проводами. Он сказал: «Ксюша, это тебе. Когда закончишь институт, будешь жить здесь». Потом я встретила Олега, мы поженились, и отец сказал: «Живите. Потом оформим». Мы не оформили. Я даже не думала об этом — казалось, что всё и так наше общее.
Теперь я смотрела на эту красную книжечку, и у меня перехватило дыхание.
— Вот, — отец взял свидетельство в руки. — Квартира, общей площадью 68 квадратных метров, расположенная по этому адресу, принадлежит мне на праве собственности. Договор купли-продажи от 2015 года. Все платежи подтверждены. Свидетельство о регистрации права. Никаких дарственных, никаких договоров найма. Вы здесь гости, Олег. Гости, которые забыли, что они гости.
Олег стоял, открыв рот. Краска схлынула с его лица, оставив серую, землистую бледность.
— Это бред, — прошептал он. — Вы нам подарили квартиру. Вы сами сказали: «Живите, это ваше».
— Я сказал: «Живите». Я не сказал: «Дарую». Ты, Олег, прекрасно это помнишь. Ты тогда кивал головой, соглашался. Сказал: «Степан Ильич, мы будем жить дружно, я Ксюшу не обижу». Ты меня обманул, Олег. Ты её обижал три года. И сегодня вышвырнул на мороз. В минус двадцать. Без шапки. Без денег.
Отец говорил, и его голос набирал силу. Я никогда не слышала его таким. Он всегда был спокойным, рассудительным, даже когда я в детстве приносила двойки, он не кричал. А сейчас в его голосе было что-то такое, от чего у меня мурашки побежали по спине.
Я повернулась к Надежде Васильевне. Она стояла, вцепившись пальцами в край стола, и её лицо было белым, как скатерть.
— Сват, — начала она, и голос её дрожал, — вы же не выгоните нас на улицу? У нас вещи, мы…
— А мою дочь вы выгнали, — жестко сказал отец. — Её выгнали. На ночь глядя. В метель. Теперь ваша очередь.
Я стояла в дверях, прижимая к груди сумку. Я смотрела на Олега, на его мать, на гостей, которые теперь не знали, куда девать глаза. Лариса уже натягивала шубку, её муж поднялся с кресла, допивая коньяк. Они явно собирались уходить.
Отец открыл папку и достал еще один лист — плотный, с печатями.
— Здесь, — сказал он, — заявление в полицию. Я написал его, пока ехал. О том, что мою дочь незаконно выселили из моего жилья, угрожали физической расправой, бросили в неё предметом. Я пока не подавал. Хочу посмотреть на вашу реакцию.
Олег схватился за голову.
— Степан Ильич, ну зачем полиция? — проговорил он умоляюще. — Мы же свои люди. Ксюша, скажи! Скажи отцу, что мы просто поссорились! Что я не хотел! Я выпил лишнего, погорячился!
Я посмотрела на него. Три года я ждала, что он скажет эти слова без принуждения. Что он подойдет, обнимет, скажет: «Ксюш, прости, я дурак». Но он говорил это только тогда, когда ему что-то было нужно. Сейчас ему нужна была квартира.
— Олег, — сказала я тихо. — Ты кинул в меня ботинком. Ты вышвырнул меня на мороз. Твоя мать назвала меня дармоедкой. Где ты был, когда я стояла на улице? Ты веселился.
— Ксюша, я дурак, — он шагнул ко мне, протянул руку. — Прости, пожалуйста. Давай всё забудем. Я больше никогда…
— Не подходи, — сказал отец. Голос его прозвучал как удар хлыста. Олег замер.
— Так, — Степан Ильич посмотрел на часы. — Сейчас 23:10. Я даю вам два часа. До часа ночи. Вы собираете свои личные вещи и освобождаете помещение. Всё, что куплено на деньги моей дочери или на мои деньги, остается здесь.
— Это незаконно! — взвизгнула Надежда Васильевна. — Я вызову полицию! Я скажу, что вы ворвались! Что вы нас грабите!
— Вызывайте, — спокойно сказал отец. — Я сам позвоню, если хотите. Приедет участковый, посмотрит документы. Увидит, что вы тут прописаны? Нет. Увидит, что вы собственник? Нет. Увидит, что вы, Надежда Васильевна, вообще здесь зарегистрированы? Нет. Вы приехали погостить два года назад и не уехали. Участковый попросит вас покинуть помещение добровольно. Или вы поедете в отделение, объяснять, почему вы проживаете в чужой квартире без законных оснований.
Свекровь замолчала. Она открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.
Олег сел на стул. Он опустил голову, и я увидела, как дрожат его руки.
— Мама, — сказал он глухо, — собирай вещи.
— Олег! — воскликнула Надежда Васильевна.
— Я сказал — собирай! — он поднял голову, и в его глазах была такая злоба, что даже мать отшатнулась. — Ты слышала? Это не наша квартира! Мы здесь никто!
Он встал, шатаясь, прошел в спальню. Надежда Васильевна побежала за ним. Гости начали подниматься — кто-то молча, кто-то бормоча что-то про «неловкую ситуацию». Лариса с мужем вышли первыми, даже не взглянув на меня. Я слышала, как она сказала в коридоре: «Я же говорила, что он фраер».
Я осталась стоять в дверях. Отец подошел ко мне, положил руку на плечо.
— Иди сядь, — сказал он тихо. — Всё хорошо.
Я кивнула, прошла в гостиную, села на диван. Из спальни доносились голоса — Олег кричал на мать, она что-то пищала в ответ, хлопали дверцы шкафов. Потом раздался звук рвущейся ткани — кто-то из них, кажется, порвал пакет, в который складывал вещи.
Я сидела и смотрела на этот стол, на остатки еды, на грязные тарелки, на окурки в моей крымской пепельнице. Мне не было жалко. Только пустота в груди, тяжелая и холодная, как эта февральская ночь.
Отец сел рядом, положил папку с документами на колени.
— Я ждал, — сказал он. — Ждал три года. Думал, может, одумается. Может, повзрослеет. Но когда ты позвонила… — он замолчал, сжал челюсти. — Прости, дочка. Что сразу не вмешался.
Я молча обняла его. Тулуп пах снегом и морозом, и этот запах был запахом дома, детства, защиты. Я закрыла глаза и впервые за этот вечер почувствовала, что я в безопасности.
В коридоре зашуршали пакеты. Надежда Васильевна вышла из спальни, держа в руках два больших мусорных мешка, набитых одеждой. Олег тащил за ней еще один, а также свой старый спортивный рюкзак, который я подарила ему на двадцать седьмой день рождения.
Они прошли через гостиную, не глядя на нас. Надежда Васильевна остановилась у стола, схватила со стола пачку масла и колбасу, сунула в пакет.
— Это мое, — сказала она вызывающе.
Отец не остановил её. Только посмотрел, как она это делает, и покачал головой.
В прихожей они начали обуваться. Олег долго не мог попасть ногой в ботинок, матерился, наконец, натянул, дернул дверь.
В дверях он обернулся. Посмотрел на меня, на отца, на комнату, в которой прожил три года. Его лицо было злым и растерянным одновременно.
— Ксюха, — сказал он, — ты пожалеешь. Ты еще приползешь ко мне.
Я посмотрела на него. На его несвежую рубашку, на дрожащие руки, на его мать с мусорными мешками. И вдруг поняла, что ничего не чувствую. Ни злости, ни обиды, ни любви. Только усталость и облегчение.
— Выходи, Олег, — сказал отец спокойно.
Олег хотел что-то сказать, но не нашел слов. Он вышел в подъезд, за ним вышла Надежда Васильевна, волоча свои пакеты.
Дверь закрылась. Отец провернул ключ два раза.
Глава 4
Мы остались одни. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном выла метель.
Я встала, прошла на кухню, включила свет. Там всё было чисто — я успела убрать до того, как начался скандал. Помыла посуду, протерла столы. На плите стояла кастрюля с супом, который я варила утром. Я налила себе половник, села за стол и начала есть. Суп был теплый, наваристый, с лапшой и курицей.
Отец вошел на кухню, сел напротив.
— Не подогреешь? — спросил он.
Я покачала головой.
— Нормально, — сказала я. — И так хорошо.
Я ела, и слезы текли по щекам, падали в тарелку. Я не вытирала их. Пусть текут. Впервые за три года я плакала не от обиды, а от облегчения.
Отец молчал, смотрел на меня, и я знала, что он понимает.
Мы просидели так до двух ночи. Потом отец сказал, что поедет домой, потому что мама одна, волнуется, а на дорогах гололед. Я не хотела его отпускать, но понимала, что надо.
— Ты будешь одна? — спросил он.
Я кивнула.
— Не бойся, — сказала я. — Я справлюсь.
Он встал, надел тулуп, шапку. У двери обернулся.
— Ксюша, — сказал он. — Завтра я приеду. Поедем к нотариусу. Оформим квартиру на тебя. Чтобы никто больше не смел тебя выгонять из твоего же дома.
Я хотела отказаться, сказать, что это его квартира, что он купил её для себя. Но он посмотрел на меня так, что слова застряли в горле.
— Хорошо, — сказала я.
Отец ушел. Я осталась одна. Прошла в спальню, открыла шкаф. Вещи Олега и его матери исчезли, остались только мои. Я переложила их аккуратно, убрала оставшиеся мелочи. Потом вернулась в гостиную, собрала осколки салатницы, выбросила. Скатерть сняла, бросила в стирку. Протерла пол там, где были пятна.
Я делала всё это медленно, спокойно, и в голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: всё. Закончилось.
Я легла на кровать, укрылась одеялом. В квартире было тихо. Не играла музыка, не кричал Олег, не командовала Надежда Васильевна. Только ветер за окном гудел, да где-то далеко лаяла собака.
Я закрыла глаза и впервые за три года заснула спокойно, без страха, что разбудит крик или летящий в стену ботинок.
Утром я проснулась от звонка в дверь. Сначала испугалась, сердце заколотилось. Но потом вспомнила. Всё вспомнила.
Я встала, накинула халат, пошла открывать.
На пороге стояла соседка с пятого этажа, Марина. Она держала в руках пакет с пирожками и смотрела на меня с тревогой.
— Ксюша, — сказала она. — Я вчера всё слышала. Прости, что не вышла, думала, не мое дело. А утром смотрю — они с мешками уехали. Ты как?
Я улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась искренне.
— Нормально, — сказала я. — Всё нормально.
Марина зашла в прихожую, огляделась. Я понимала, что она видит — пустые вешалки на месте, где висели куртки Олега и Надежды Васильевны, мои сапоги, стоящие в углу, и то самое пальто, которое сбросили на пол, а я потом повесила обратно. На полу еще оставались темные следы от ботинок отца, которые я не успела вытереть.
— Я вчера думала зайти, — сказала Марина, ставя пакет с пирожками на тумбочку. — Но у вас там такой шум был, гости, я постеснялась. А под утро смотрю в глазок — они с мешками по лестнице спускаются. Твоя свекровь ругалась, Олег молчал. Я так испугалась за тебя, Ксюш.
Я провела её на кухню, поставила чайник. Марина села за стол, оглядела чистые стены, вымытую плиту.
— А ты молодец, — сказала Марина. — Что не побоялась. Я бы на твоём месте давно съехала. Терпела, терпела, а ведь видела, как он к Лариске этой подкатывает. Она к вам на каждый праздник ходила, глаза строила. Муж её, кстати, узнал вчера, говорят, скандал у них был ночью. Лариска ему, видишь ли, сказала, что к подруге пошла, а сама к вам. Он ей такое устроил — соседи на пятом этаже слышали.
Я налила чай, поставила перед Мариной чашку. Пирожки были с капустой, горячие, пахли детством. Я откусила кусочек и вдруг поняла, что хочу есть. По-настоящему, с аппетитом, а не через силу, как вчера.
— Спасибо, Марина, — сказала я. — За пирожки и за поддержку.
Марина отмахнулась.
— Да ладно, чего уж. Мы ж соседи. А эта, — она кивнула в сторону прихожей, где раньше висела одежда свекрови, — она ещё полгода назад мне хвасталась, что вы квартиру продадите и купите дом. Говорила: «Олег теперь начальником станет, а Ксюшка нам не ровня, мы её и так терпим». Я тогда подумала — какая же ты, Надежда, змея. Но тебе не сказала, боялась, что ты обидишься или не поверишь.
Я поставила чашку на стол. Полгода назад. Полгода назад Надежда Васильевна уже строила планы, как они продадут мою квартиру и купят дом. Мою. Которая даже не моя была, а отца. Но они уже распоряжались ею, как своей.
— Они не изменятся, — сказала я вслух, сама себе. — Они всегда были такими.
Марина допила чай, собралась уходить. В дверях обернулась.
— Ксюш, ты если что — звони. Я на пятом этаже, всегда помогу. И не пускай их обратно, слышишь? Не пускай.
Я кивнула. Марина ушла.
В десять утра позвонил отец.
— Ксюша, я выехал. Через час буду. Ты готова?
— Готова, — ответила я.
Я оделась, привела себя в порядок. Посмотрела в зеркало — лицо бледное, под глазами круги, но глаза уже не те, что вчера. В них не было страха. Только усталость и какое-то новое, незнакомое спокойствие.
Отец приехал ровно в одиннадцать. Он был в хорошем костюме, при галстуке, гладко выбрит. Я не видела его таким нарядным уже давно.
— Ну что, дочка, — сказал он, открывая дверь машины. — Поехали. К нотариусу я записался на двенадцать. Женщина опытная, всё быстро сделаем.
Мы поехали. По дороге отец рассказывал, что уже созвонился с юристом, который подтвердил: никаких прав у Олега и Надежды Васильевны на квартиру нет. Даже если они попытаются подать в суд, доказывать им будет нечего.
— Пусть попробуют, — сказал отец. — У них нет ни одного документа. А у нас есть всё.
Я смотрела в окно на белые улицы, на людей, которые шли по своим делам, и думала о том, как быстро меняется жизнь. Ещё вчера я была никем, вещью, которую вышвырнули на мороз. А сегодня я еду оформлять на себя квартиру. Квартиру, которая станет моей. Только моей.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, в строгом костюме, с внимательными глазами. Она быстро просмотрела документы, которые привез отец, задала несколько вопросов, уточнила, понимаю ли я, что подписываю.
— Вы принимаете в дар квартиру? — спросила она. — Никаких обязательств перед дарителем у вас не возникает. Это безвозмездная сделка.
— Да, — сказала я. — Понимаю.
Мы подписали документы. Нотариус поставила печати, заверила подписи. Всё заняло около часа.
— Поздравляю, — сказала она, когда мы вышли из кабинета. — Теперь вы собственник.
На улице я остановилась, глубоко вдохнула морозный воздух. Отец стоял рядом, улыбался.
— Ну что, дочка, — сказал он. — Идем домой?
— Домой, — ответила я.
Глава 5
Мы вернулись в квартиру. Я открыла дверь своими ключами, вошла в прихожую. Всё было на своих местах. Мои сапоги, моё пальто, мои ключи на тумбочке. Ничего чужого.
Я прошла по комнатам. Заглянула в спальню — там было пусто и чисто. В гостиной — стол на месте, диван, кресло, которое я выбирала три месяца. Всё моё. Всё теперь по-настоящему моё.
Отец прошел на кухню, поставил чайник.
— Надо бы замки поменять, — сказал он. — На всякий случай. Я сегодня же вызову мастера.
Я кивнула.
— Согласна.
Мы сидели на кухне, пили чай. Отец рассказывал, как мама переживала вчера, хотела сама ехать, но он её уговорил остаться.
— Она тебя очень любит, — сказал он. — Мы оба любим. И всегда будем рядом, что бы ни случилось.
Я смотрела на отца, на его седые волосы, на морщины, и думала о том, как много он для меня сделал. Всю жизнь. И сейчас, когда я уже взрослая, он снова пришел на помощь. Не упрекнул, не сказал «я же предупреждал», а просто приехал, разобрался и сделал так, чтобы у меня был дом. Настоящий дом.
— Спасибо, пап, — сказала я. — За всё.
Он улыбнулся, отхлебнул чай.
— Ладно, — сказал он. — Поеду я. Мастеру позвоню, пусть приходит. А ты отдыхай.
Отец ушел. Я осталась одна.
Прошла в спальню, открыла шкаф. Вещи Олега я убрала ещё ночью, теперь осталась только моя одежда. Я перебрала её, сложила аккуратно. Потом взяла книжку с тумбочки, легла на диван в гостиной и начала читать. Читала долго, спокойно, никуда не торопясь. В квартире было тихо, светло, и это ощущение покоя было таким новым, таким непривычным, что я боялась спугнуть его.
Вечером позвонила мама. Она говорила долго, взволнованно, спрашивала, как я, не нужно ли мне чего, не приехать ли. Я успокоила её, сказала, что всё хорошо, что я справлюсь.
— Ты только, дочка, не замыкайся, — сказала мама. — Если тяжело — звони. Мы всегда приедем.
— Хорошо, мам, — ответила я. — Спасибо.
Я положила трубку, подошла к окну. За окном темнело, зажигались фонари. На улице было пусто, только редкие машины проезжали по заснеженной дороге.
В дверь снова позвонили. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стояла Марина, а с ней — женщина, которую я не узнала сразу. Когда я открыла дверь, поняла — это была Лариса.
Она выглядела не так, как вчера. Без макияжа, в простом пуховике, растерянная, с покрасневшими глазами. Марина стояла рядом, смотрела настороженно.
— Ксюша, — сказала Лариса. — Можно с тобой поговорить?
Я помолчала, потом посторонилась, пропуская её в прихожую. Марина сказала, что подождет на лестнице, и вышла.
Лариса прошла в гостиную, огляделась. Она села на край дивана, сложила руки на коленях.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — сказала она тихо. — И правильно делаешь. Я вела себя ужасно.
Я села напротив, в кресло.
— Зачем ты пришла? — спросила я.
Лариса подняла глаза. В них были слезы.
— Я пришла извиниться. И рассказать правду. Олег меня обманул. Сказал, что вы разводитесь уже полгода, что ты сама хочешь уйти, что вы живёте как соседи. Я поверила. Дура. Вчера, когда ты вышла, я поняла, что он врал. А когда приехала домой, муж мне всё рассказал. Он давно знал, что Олег мне врет, но молчал, ждал, пока я сама пойму.
Я смотрела на неё. Вчера она сидела в моём кресле, курила, стряхивала пепел на пол, смеялась надо мной. А сейчас она сидела и плакала.
— Я не прошу прощения, — сказала Лариса. — Я знаю, что ты меня не простишь. Я просто хочу, чтобы ты знала: я ухожу от мужа. Не к Олегу, нет. Олега я больше не хочу видеть. Он позвонил мне сегодня утром, сказал, что мы можем начать всё сначала, что он снимет квартиру, что у них с матерью есть немного денег. Я сказала ему, чтобы он больше никогда мне не звонил.
Она замолчала, вытерла слезы.
— Я хотела сказать тебе, Ксюша. Ты сильная. Я бы не смогла так. Я бы сломалась.
Я молчала. Во мне не было злости. Только усталость и какое-то странное спокойствие.
— Лариса, — сказала я. — Ты мне не нужна. Ни твои извинения, ни твои слова. Ты сделала то, что сделала. Я тебя не прощаю. Но и ненавидеть не буду. Просто уйди и больше не приходи.
Лариса встала, кивнула. В прихожей она надела куртку, открыла дверь. Марина ждала на площадке.
— Ксюша, — сказала Лариса уже из коридора. — Олег и его мать сегодня пытались снять квартиру, но у них не хватило денег. Они ночевали на вокзале. Я подумала, ты должна знать.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. На вокзале. Они ночевали на вокзале. Те самые люди, которые вышвырнули меня на мороз, сами оказались на улице. Справедливость — странная штука.
Я прошла на кухню, налила себе чаю. Смотрела на свет фонарей за окном и думала о том, что жизнь только начинается. Новая жизнь. Без унижений, без страха, без криков. Моя жизнь.
Через неделю я поменяла замки. Через две — сделала гастроскопию, которую откладывала полгода. Оказалось, гастрит, но не страшно, можно вылечить. Врач сказала, что стресс — главная причина, и посоветовала меньше нервничать. Я улыбнулась и сказала, что теперь у меня нет причин для нервов.
Марина приходила каждый день, приносила то пирожки, то суп, то просто забегала поболтать. Мы подружились. Она рассказала, что видела Олега и Надежду Васильевну у магазина через неделю после того вечера. Олег был злой, мать плакала. Они о чём-то спорили, потом сели в такси и уехали. Больше я их не видела.
Отец приезжал каждые выходные, помогал мне делать небольшой ремонт. Мы переклеили обои в спальне, купили новую люстру в гостиную, выбросили старую, которую выбирала Надежда Васильевна. Всё в квартире становилось моим, настоящим, без чужой памяти.
Мама приехала через месяц. Она долго ходила по комнатам, смотрела, молчала, а потом заплакала.
— Прости, дочка, — сказала она. — Что я не приехала сразу. Что не защитила.
— Мама, — я обняла её. — Ты не виновата. Никто не виноват, кроме меня. Я сама выбрала терпеть.
Мы сидели на кухне, пили чай с мамиными пирогами, и было хорошо. Просто, спокойно, по-настоящему.
Однажды вечером, когда я возвращалась с работы, в подъезде меня остановила соседка с первого этажа, баба Таня.
— Ксюша, — сказала она. — Тут вчера твой бывший приходил. Стоял у двери, звонил, но я ему сказала, что ты уехала. Он постоял, потом ушел. С матерью своей. Они, говорят, снимают комнату где-то на окраине. Олег работу потерял, пьет, говорят.
Я поблагодарила бабу Таню, поднялась к себе. В квартире было темно и тихо. Я включила свет, прошла на кухню, поставила чайник.
Смотрела в окно, на город, на огни, и думала о том, как странно устроена жизнь. Три года я терпела унижения, верила, что это любовь, что так надо, что я никому не нужна. А оказалось, нужна. Себе. Отцу. Маме. Даже соседке Марине, которая приносила пирожки.
Я достала телефон, открыла сообщения. Удалила переписку с Олегом. Удалила его номер. Удалила всё, что напоминало о тех трех годах.
Потом позвонила отцу.
— Пап, — сказала я. — Спасибо. Ещё раз. За всё.
— Что ты, дочка, — ответил он. — Я же отец. Это моя работа — защищать тебя.
Я улыбнулась.
— Я знаю, пап. И я тебя очень люблю.
— И я тебя, Ксюша. И я тебя.
Мы поговорили еще немного, я пожелала ему спокойной ночи и положила трубку.
Я стояла у окна, смотрела на зимний город, на падающий снег, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то липкое, вымученное тепло, когда ты радуешься, что тебя сегодня не ударили и не обозвали. А настоящее, глубокое, которое идет откуда-то из самой глубины.
В дверь позвонили. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стояла Марина с пакетом в руках.
— Ксюша, — сказала она, когда я открыла. — Я пирожков напекла. С вишней. Будешь?
Я улыбнулась, отступила в сторону, пропуская её.
— Буду, Марина. Заходи.
Мы сидели на кухне, пили чай, ели пирожки, и я впервые за долгое время чувствовала себя дома. Не в квартире, где нужно терпеть, прятаться, бояться. А в настоящем доме, где тебя любят, где тебе рады, где ты нужна.
За окном падал снег, крупный, мягкий. На фонарях зажигались ореолы света. Город затихал, укрываясь белым одеялом.
Я смотрела на этот снег, на Марину, которая что-то рассказывала, смеялась, и думала: всё будет хорошо. Обязательно будет.