В Пространстве А открылась персональная выставка художницы и кинорежиссёра Лены Скрипкиной. Выставка подытожила несколько лет исследований моря и эмоций, которое оно вызывает, в разных форматах: от видео-арта до цианотипии. Мы задали вопросы куратору экспозиции Дарье Болдыревой, чтобы узнать больше о проекте.
Как родилась идея выставки?
— Выставка родилась из долгого, многолетнего переживания воды как среды, в которой возможен совсем другой тип зрения и другой тип присутствия. Толчком стала книга французского философа Жиля Греле «Теория одинокого мореплавателя», написанная за десять лет жизни на парусной лодке у берегов Бретани. Греле описывает радикальное одиночество как осознанный выбор — тихое отплытие от всего, что общество считает обязательным.
Лена Скрипкина, помимо того что она художница, в большей степени философ-теолог. Она прочла этот текст и узнала в нём что-то глубоко своё, хотя её собственный путь устроен иначе. Лена не уплывает от мира, а погружается в него, только в другой его слой — туда, где море и небо перестают быть просто физическими объектами и становятся тем, чем они были для древних греков: наглядно существующим умным бытием, через созерцание которого можно упорядочить хаос внутри себя. Для платоников не нужен был ни телескоп,
ни микроскоп — у них было только небо и море, и этого хватало, чтобы мыслить. Вот эта попытка вернуть такое зрение, очеловечить небо и море заново, увидеть их так, как видел бы античный человек — с удивлением и без привычки, — и есть то, из чего растёт вся экспозиция.
Художница считает себя продолжательницей романтической традиции, и для неё это не стилистическая имитация, а способ быть в мире, где романтизм является антитезой насилию, где есть право на воображаемое, в котором природа разговаривает, мёртвые поэты воскрешены, а космос и человеческая душа снова соразмерны друг другу. Вода оказывается средой, которая всё это способна вместить, перемешать, растворить.
Как вы работали с разными медиумами, чтобы собрать их в одно высказывание?
— Медиумы разных работ в выставке подчинены логике поведения самой воды. Изображение с плёночной фотографии напитывается акварелью и проявляется на стекле в технике глубокой печати, как будто изображение тонет и всплывает уже изменившимся. Техника цианотипии сама по себе напоминает проявление чего-то затопленного. Книга, залитая парафином и помещённая в аквариум, как бы превращена в подводную Атлантиду — храм знания, которое сохранилось, но стало недоступным. Тушь, нанесённая губкой, пропитывает льняную бумагу, как вода пропитывает ткань паруса. Стекло, на которое печатаются морские пейзажи, работает как окно каюты, через которое они и были сняты, так что зритель оказывается в позиции того, кто смотрит на море изнутри корабля — через преграду, которая одновременно защищает и разделяет нас со стихией.
Есть ли в выставке работа, которая объединяет всю экспозицию или становится её центром?
— Центром является не одна работа, а связи между работами, в которых возникает то напряжение, на котором держится выставка. Видеоработа при входе, посвящённая Тристану и Изольде, совмещает два типа морских поверхностей: штиль и шторм, снятый изнутри лодки, в которой художница чуть
не погибла. Когда снимаешь шторм, на камере он почему-то не выглядит как шторм, и в самом этом обмане уже содержится тема катастрофы. Ведь катастрофа редко выглядит как катастрофа, зато тишина перед ней всегда безупречна. Изольда плывёт к умирающему Тристану, и весь романтический сюжет у Вагнера в опере сжимается до одного парадокса: те, кто связаны, не могут уйти одновременно — смерть всегда нарушает эту синхронность, и тот, кто остался, плывёт к тому, кого уже нет. Художница называет это «катастрофическим чудом», потому что чудо и катастрофа устроены одинаково: обоим предшествует тишина, оба необратимы.
В том же пространстве при входе расположены морские пейзажи на стёклах, созданные по следам работы Лены в арт-резиденции в Болгарии этим летом. Она жила рядом с пляжем, где утонул театральный режиссёр Юрий Бутусов. Он вышел искупаться обычным летним вечером — совершенно бытовой, курортный сюжет. Художница заходила в море именно там и думала о том, как море может вырвать человека прямо из середины обычного, спокойного дня. В том месте есть безумные внутренние течения, которые снаружи никак не проявлены: царство Посейдона бесконечно, и не стоит недооценивать стихию. Море на этих стёклах розовое, тёплое, идеальное, и именно поэтому они так точно рифмуются с вагнеровским видео: ведь одна и та же вода бушует и не кажется бушующей в одном случае, а в другом — притворяется невинной, но таит смертельную опасность. Между штормом и штилем, получается, нет перехода — они сосуществуют, как в музыке Вагнера сосуществуют любовь и гибель.
Что, по-вашему, зритель должен почувствовать после посещения выставки?
— Лена называет это антивыставкой, и это слово важно, потому что оно задаёт способ обращения с тем, что ты видишь. Здесь нет маршрута, нет объяснений, работы не идут навстречу, а уходят вглубь, и тебе самому приходится решать, как далеко за ними следовать. В каком-то смысле это устроено так же, как устроена вода, которая кажется прозрачной с поверхности и перестаёт быть таковой, стоит нырнуть.
Если что-то и должно остаться, то это сдвиг в восприятии. Художница говорит, что главное для неё — удивление, способность увидеть знакомое как незнакомое, подобно Гулливеру, который ползает по коже великана с лупой и не может поверить в то, что видит. В болотном цветке уже заложен весь ландшафт Петербурга, бортовая навигационная карта звёздного неба становится основанием для синего цветка романтизма, розовое курортное море оказывается местом гибели. Каждая такая подмена чуть-чуть смещает привычную оптику, и после нескольких работ ты обнаруживаешь, что смотришь
на вещи иначе.
до 25 апреля
Пространство А, Каменноостровский проспект 13/2 (м. Горьковская)