Тайга здесь не просто стояла стеной… она душила. Мокрые лапы елей вцеплялись в плечи, пытаясь удержать, а под ногами хлюпала чёрная жижа... Я шёл четвёртый час, выплёвывая мошкору и проклиная каждый шаг, пока лес внезапно не расступился, вышвырнув меня на открытое место.
Это была не просто поляна. Это была рана в теле леса — идеально ровный круг, где трава стелилась мягким изумрудным бархатом, не тронутая ни единым насекомым. В самом центре, среди первобытного хаоса бурелома, нелепо и страшно высился дубовый стол. Грубый, тёмный, он врастал ножками в дёрн, словно стоял здесь вечность.
На белоснежной, хрустящей от чистоты скатерти застыл натюрморт, от которого по спине пополз ледяной пот. Глубокая тарелка тонкого фарфора источала пар. Тяжёлый, мясной дух наваристого борща смешивался с ароматом чеснока и тёплого, только что вынутого из печи хлеба. Золотистые капли жира на поверхности бульона медленно подрагивали, хотя вокруг не было ни ветерка.
Рядом, в гранёном штофе, подмигивала густая настойка цвета бычьей крови. Серебряная ложка лежала так ровно, будто её вымеряли по линейке. Но вокруг — лишь оглушительная, ватная тишина. Ни отпечатков сапог на нежной зелени, ни примятой травы, ни единого сломанного стебля. Еда была живой, горячей, настоящей, а лес вокруг — мёртвым и пустым на сотни вёрст в любую сторону.
*************
Всё началось с обыкновенного желания справить нужду. Я вышел из автобуса, с пыльными сиденьями и перегретым соляровым нутром, шагнул за кювет — и мир просто провалился. Ноги лизнули мокрую глину, а в следующую секунду я уже летел кувырком, собирая рёбрами обломки скал. Ледяная река приняла меня как выжатую тряпку, встряхнула и потащила по камням, пока не выплюнула на берег где-то в самой гуще таёжного кошмара.
Сейчас моя левая рука — это бесполезный кусок онемевшего мяса, прижатый к боку. Грязь забилась под ногти, в ушах до сих пор стоит гул бешеной воды, а в голове — звенящая пустота человека, который понимает, что живым отсюда не выберется.
И вот я стою перед этой поляной. Она вырезана в лесу так ровно, словно кто-то приложил гигантский циркуль.
Я подошёл к столу, пошатываясь от слабости. Из-под расшитой морозными узорами скатерти выглядывали мощные, резные лапы дубовых ножек, впившиеся в мох. На столе было столько еды, что это казалось издевательством. Рядом с дымящейся супницей возвышалась горка румяных пирожков, каждый — размером с кулак, с трещинками на боках, сквозь которые сочился прозрачный сок. На серебряном подносе томилась буженина, утыканная гвоздикой, а в хрустальных розетках густо чернела икра, пахнущая морем и солью.
Всё это сияло, благоухало и жило своей жизнью посреди гнилого бурелома. Я опустился на стул, обитый потертым бархатом. Под моим весом он даже не скрипнул.
Желудок скрутило спазмом такой силы, что я чуть не взвыл. Голод был сильнее страха, сильнее осознания того, что я один на сотни вёрст. Я смотрел на фарфоровую тарелку с золотой каймой, в которой плавали янтарные капли жира и мелко нарубленная зелень. От неё шёл такой плотный, мясной жар, что у меня заслезились глаза.
Я протянул здоровую правую руку. Пальцы, исцарапанные в кровь, дрожали так сильно, что я едва не опрокинул графин с густой, рубиновой наливкой.
В голове билась только одна мысль: это ловушка. Никто не накрывает столы в лесу просто так. Но если я не съем это прямо сейчас, я просто сдохну от истощения здесь же, на этом мягком ворсе травы.
***************
Я отбросил остатки воли. Страх захлебнулся в слюне. Правая рука, покрытая коркой засохшей грязи, метнулась к пирожку. Тесто подалось с тихим, едва слышным хрустом, и в рот хлынул горячий, обжигающий бульон с ароматом лесных грибов и обжаренного на масле лука. Я едва не задохнулся от этого вкуса — нежного, домашнего, невозможного здесь.
Забыв о серебряной ложке, я схватил тарелку и приник к её краю. Бульон был густым, наваристым, сваренным на костном мозге и диком мясе. Каждая капля отзывалась в теле электрическим разрядом, согревая изнутри сломанные рёбра. Я чувствовал, как по подбородку течёт жир, но мне было плевать.
Затем я вгрызся в ломоть буженины. Мясо, томившееся в печи долгие часы, распадалось на розовые волокна при малейшем касании зубов. Оно таяло, оставляя послевкусие чеснока, душистого перца и лёгкого можжевелового дымка. Я зачерпнул горсть ледяной зернистой икры — каждая икринка лопалась на языке маленьким взрывом солёного морского холода, идеально дополняя жар мясного рагу.
Дрожащими пальцами я схватил тяжёлый хрустальный графин. Наливка была густой, как сироп, и тёмной, словно кровь самой земли. Когда я сделал первый глоток, горло обожгло терпким теплом лесных ягод — дикой малины, ежевики и чего-то неуловимо пряного, хвойного. Вино не просто пьянило, оно выключало боль. Моя сломанная рука перестала дёргаться, тяжёлый пульс в висках утих, сменившись мягким, баюкающим гулом.
Я ел и пил, пока мир вокруг не подёрнулся золотистой дымкой. Тайга с её гнилыми корягами и ледяным ветром отступила, превратившись в неясные тени за границей круга. Желудок был полон блаженного тепла, а веки стали тяжёлыми, как свинец.
Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как каждая клеточка тела пропитывается сытостью и покоем. В голове проплыла последняя трезвая мысль: «Кто же меня кормит?». Но она тут же утонула в глубоком, бездонном сне.
******************
Я открыл глаза и первым делом почувствовал не привычную свинцовую боль, а пугающую, невесомую лёгкость. Левая рука, которая была сломана, теперь послушно сжалась в кулак. Грязь исчезла. Ссадины, глубокие борозды от камней, рваная рана на бедре — всё затянулось, оставив лишь ровную, чистую кожу.
Вокруг стояла глухая, беспросветная таёжная ночь, но поляна сияла, словно сцена в театре. На столе, в бронзовых подсвечниках, горели высокие восковые свечи. Их пламя было ровным и тихим, ни один лесной сквозняк не осмеливался коснуться этих живых огоньков.
«Неужели я подох там, в реке?» — мелькнуло в голове. Если это рай, то он пахнет печёной картошкой и укропом.
На скатерти больше не было жирной буженины. Теперь там стоял «лёгкий» русский ужин, словно кто-то невидимый заботился о моём пищеварении после долгой голодовки. В глубокой миске дымилась рассыпчатая картошка, сдобренная густым сливочным маслом и щедро посыпанная свежей зеленью. Рядом на блюде золотилась запечённая речная форель, её нежная кожа лопалась, обнажая сочное розовое мясо. Тут же стояла плошка со сметаной, в которой ложка могла стоять вертикально, и тарелка с солёными груздями, прозрачными и скользкими.
Я сел за стол уже без прежней животной жадности. Взял вилку — тяжёлую, с вензелями — и медленно отправил в рот кусочек рыбы. Она таяла, оставляя привкус лимона и речной прохлады.
Жевал я размеренно, глядя в непроглядную тьму за краем круга. Мозг, избавленный от дикой боли, начал лихорадочно соображать. Лес молчал. Никаких шагов, никакого шёпота. Только треск свечей.
— Скатерть-самобранка... — прошептал я, и собственный голос показался мне чужим в этой пустоте. — Не может быть. Это же сказки для детей, чтобы те кашу ели.
Но как ещё объяснить идеально чистую ткань, которая сама обновляет блюда? Как объяснить мгновенное исцеление? В учебниках по выживанию такого не пишут. Если это древний артефакт, затерянный в этих дебрях, то у него должна быть цена. В тайге ничто не даётся даром.
Я посмотрел на свечу. Воск медленно стекал вниз, застывая причудливыми каплями, похожими на чьи-то маленькие скрюченные пальцы.
— Эй! — я снова позвал темноту, на этот раз громче. — Спасибо за ужин! Но кто ты?
В ответ из лесной чащи донёсся странный звук: не то скрип старого дерева, не то тихий, утробный смешок.
************************
Я замер с вилкой в руке. За краем стола, там, где густая тень ложилась на траву, что-то шевельнулось. Не мягкое тело зверя, а сухой, костяной треск, будто старая сосна решила размять суставы. Я похолодел и, не раздумывая, нырнул под стол, запутавшись в складках скатерти. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.
— Ну и чего мы там высиживаем? Гнёзда вьём или грибок под скамейкой ищем? — раздался скрипучий, насмешливый голос прямо над моей головой.
Голос был странный, дребезжащий, словно две сухие палки трутся друг о друга. Я осторожно отодвинул край ткани и застыл.
У стола стоял... чурбак. Настоящее, мать его, ожившее полено. Короткое туловище с грубой, потрескавшейся корой, вместо рук и ног — узловатые ветки, которые гнулись с сухим щелчком. На том месте, где у людей лицо, торчал острый обломанный сучок, заменявший нос, а узкие щёлочки-глаза светились мягким янтарным светом, как застывшая смола.
— Вылезай, горе луковое, — Чурбак бесцеремонно уселся на мох, закинув одну ветку на другую. — Кушай, кушай, не обляпайся. Самобранка это, она самая, свежего выпуска. Батюшка мой, Леший, её у одной заезжей кикиморы в карты выиграл. Теперь вот проветриваем, чтоб молью не пошла.
Я медленно выбрался из-под стола, не сводя глаз с этого древесного чуда. Страх сменился тупым, звенящим удивлением.
— Ты... ты кто? — выдавил я, присаживаясь на край стула.
— Я-то? Сын хозяина этих трущоб, — Чурбак ковырнул сучком-пальцем в зубах, которых у него, кажется, и не было. — Имена у нас длинные, так что зови просто — Чурбак. Тебе всё равно скоро на выход, если не поторопишься.
Я посмотрел на него, потом на скатерть, на которой всё ещё дымилась картошечка.
— Послушай, Чурбак... — я сглотнул. — Я ведь не дурак. В тайге за «просто так» даже ветка в глаз не прилетит. Что тебе — или твоему батюшке — от меня нужно взамен? Душу заложить? Или в рабство к лешим пойду дрова колоть?
Чурбак вдруг зашёлся в сухом, лающем смехе, от которого с его плеч посыпалась труха.
— Ой, глядите на него! Душу! Да на кой твоему батюшке твоя душа? Она ж у тебя городская, пыльная, бензином пахнет. Мы тут экологию блюдём. Рабство... — он саркастично фыркнул. — Ты ж топор от половника не отличишь, работничек.
Он вдруг посерьёзнел, и его смоляные глаза вспыхнули ярче.
— Ты ешь, человек. Раны твои зажили — это бонус от заведения. А взамен... взамен ты нам историю расскажешь. Но не ту, что в книжках, а настоящую. Самую постыдную или самую героическую, от которой у тебя до сих пор внутри жжёт. Мы тут в глуши от скуки скоро сами мхом обрастём, а вы, двуногие, такие смешные штуки вытворяете...
Чурбак подмигнул мне и внезапно, одним ловким движением, юркнул под стол, скрывшись за скатертью.
— Давай, начинай, — донеслось оттуда. — А то ужин остынет, и самобранка обидится. А когда она обижается — вместо осетрины подсовывает сушёных мухоморов.
********************
— Ты ешь, ешь, чего тупишь? Ртом работай, — донеслось из-под стола.
Там отчётливо слышался сухой треск веток, будто Чурбак почёсывал деревянный бок. Я зачерпнул полную ложку икры, проглотил, почти не чувствуя вкуса, и начал говорить. Голос мой дрожал, переплетаясь с шипением свечей.
— В общем... в общаге нашей это случилось. Пару недель назад. Я ведь хрен бы кому сказал — сразу бы в «дурку» упекли. Решили бы, что белочка пришла. Я тогда прилично набрался, пришёл в комнату, вырубился. А под утро проснулся от того, что в коридоре тишина... какая-то ватная, нехорошая.
Я замолчал, чувствуя, как по спине снова пополз тот самый ледяной червь страха.
— Открыл я дверь, а там... На весь коридор — мразь. Огромная, чёрная, разросшаяся по стенам, как плесень, только живая. И лица в ней... чьи-то руки, обрывки плоти. Оно дышало, понимаешь? Всю общагу нашу потом по больничкам возили, кровь на наркотики проверяли. На этаже маньяка нашли, сказали — он всех порешил, а нам просто массовое помешательство причудилось. Списали всё на психоз. Но я-то видел... Это был демон. Самый настоящий.
Внезапно треск под столом прекратился. Скатерть дёрнулась, и из-под неё, вместо корявого полена, плавно выпрямился... человек.
Я едва не подавился куском форели. Передо мной стоял молодой парень, на вид лет девятнадцати. Худой, в странной зелёной рубахе, с острыми скулами и теми же янтарными глазами, которые теперь горели не просто интересом, а каким-то хищным азартом.
Он бесцеремонно выхватил из моей руки вилку и отшвырнул её в сторону.
— Так! Погоди, — голос его стал звонче, исчезла древесная хрипотца. — Раз демон, то расклад меняется. Не буду я тебя жрать, и батюшке не отдам. Планы поменялись!
Он схватил меня за здоровую руку и рванул на себя с такой силой, что я едва не перевернул стол.
— Но... — только и смог протянуть я, оглядываясь на недоеденный ужин и уютное сияние свечей.
— Никаких «но»! — отрезал он, и в его лице промелькнуло что-то по-настоящему древнее и злое. — Пойдём-ка, покажешь мне, где эта дрянь завелась. У нас в тайге порядок, а ваши городские твари границы путают.
Он потащил меня прочь от освещённого круга. Как только мы шагнули в тень, свечи за моей спиной разом погасли, и мир поглотила непроглядная, пахнущая сырой землёй мгла.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
ЧТО БЫ ПОНЯТЬ О ЧЕМ РЕЧЬ, ПРОСУЛШАЙТЕ И ПРОЧИТАЙТЕ ЭТИ ДВЕ ИСТОРИИ:
ПРЕДЫСТРИЯ В ОБЩАГЕ <<<<ЖМИ СЮДА ( первая серия второго сезона)
НАЧАЛО ИСТОРИЯ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЧУРБАКА <<< ЖМИ СЮДА (Аудио версия первого сезона)