Максим сидел в своей машине, припаркованной на безлюдной улочке возле кладбища, и барабанил пальцами по рулю, нервно поглядывая в зеркало заднего вида. Он ждал Олю, и вот она показалась из-за угла, как всегда, поддатая, неопрятная, с растрёпанными, давно не мытыми волосами, которые торчали в разные стороны.
Максим брезгливо поморщился, когда она, пошатываясь, приблизилась к машине. Не мог поверить, что когда-то связался с такой и тогда она была хрупкой, красивой девушкой с большими карими глазами, которые сводили его с ума. От той Оли остались только глаза, и то, эти тёмные глаза давно заплыли, стали мутными.
Она, как всегда, грузно плюхнулась на пассажирское сиденье. Максим покосился на сиденье. Снова придётся гнать машину на мойку, чтобы отмыли кожу после этой замарашки. Он её ненавидел, он успел её возненавидеть за эти несколько недель, когда она звонила ему чуть ли не каждые три дня, а то и чаще, и требовала деньги. Когда только она успевала их пропивать, эти деньги.
Оля посмотрела на него нагло, с вызовом.
— Ну что, деньги гони. Давай быстрее, и я пошла.
— Сколько можно? — возмутился Максим, чувствуя злость, смешанную с отвращением и бессилием. — Я дал тебе уже достаточную сумму. Может, ты, наконец, отстанешь от меня, а?
— Только на том свете, — грубо засмеялась Ольга, запрокидывая голову.
Смех этот был таким противным, что Максима передёрнуло.
— Только на том свете, Максим Сергеевич, я от тебя отстану, когда мы оба там окажемся. И то, я ещё подумаю, может быть, я и там тебе покоя не дам. Мы с тобой теперь повязаны, как говорится, одной верёвочкой. Ты от меня не отвертишься, не надейся.
— Какая верёвочка? — зарычал Максим, сжимая кулаки и чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Какая такая верёвочка? Ты меня шантажируешь, ты...
— Я считаю, я считаю, что это не такая уж и большая плата за то, что ты растишь моего ребенка, — перебила его Ольга. — За то, что вы с женой присвоили моего сына вы будете теперь платить мне пожизненно. Я его родила, я его под сердцем носила, я мучилась, страдала, а вы...
Оля не замечала, как хищно блеснули при этом глаза Максима, как его взгляд, только что злой, раздражённый, стал вдруг расчётливым, каким он бывает у человека, который принял решение. Она вообще ничего не видела, потому что была пьяна и ослеплена своей мнимой властью над этим солидным мужчиной, который теперь вынужден подчиняться ей. Наконец-то настало её время. Это ему за то, что он вышвырнул её из своей жизни, с завода, из общежития, что он сломал ей жизнь, сделал из неё то, чем она стала.
Максим смотрел на Олю с такой ненавистью, что у него свело скулы.Думал о том, что она сама напросилась. Своей наглостью эта алкашка подписала себе приговор. Он не хотел, видит Бог, не хотел! Он просто взял эти бутылки с водкой, не подумав. Он... он просто защищается.
Ольга не знала, что он не живёт с женой. Он не считал нужным посвящать эту чушку в такие подробности. Она для него свою роль сыграла, и пора бы ей уже отвалить. Пора отвалить, — со злостью думал Максим, произнося следующую фразу:
— Денег у меня сегодня нет, — сказал он с фальшивым равнодушием. — Хочешь верь, хочешь не верь, но нету.
— Как это нету? — заверещала Оля, и её лицо, и без того опухшее, стало багровым от злости. — Ты что, думаешь, я поверю, что у тебя, у такого солидного человека нет денег? Ты меня за дуру держишь, Максим Сергеевич?
— Зато вон, — мужчина кивнул на заднее сиденье, где сиротливо лежали три бутылки водки, переливающиеся на свету кристально чистой жидкостью.
На светлой коже сиденья они выглядели особенно красиво и их прозрачное содержимое манило, обещая забытье и уход от всех проблем. Дело с отравлением палёным алкоголем немного утихло, люди перестали об этом говорить. Ольге в голову не могло прийти, да и вряд ли она вообще читала новости и знала о такой страшной истории в собственном городе, где несколько человек отравились метиловым спиртом и умерли, не приходя в сознание.
Оля жадно посмотрела на бутылки, облизнула пересохшие губы. Но не торопилась их брать, потому что ей нужны были деньги, а не водка. Водку она могла купить и сама, на те деньги, которые он ей даст.
— Ты что, рассчитываешь водкой от меня откупиться? — насмешливо спросила она. — Ты меня за алкашку, что ли, держишь, Максим? Думаешь, я на халяву выпью и отстану? Не выйдет, Максим Сергеевич, деньги гони. Я сказала, деньги!
— Говорю же тебе, нету денег, — повторил Максим, и его голос стал не терпящим возражений. — Во вторник позвони, а сейчас бери, что дают, и иди пока я добрый.
— Ну, смотри у меня, — Оля даже пальцем ему погрозила, наклонившись и дыша перегаром.
Максима замутило, а Ольга повернувшись, схватила бутылки с заднего сиденья. Прижала их к себе, будто драгоценность.
— Может, подвезешь? — нагло спросила она после этого.
— Выйди из машины по-хорошему, — рявкнул на неё Максим.
Оля, пьяно ухмыльнувшись, открыла дверцу. Шатаясь, вылезла на улицу, даже не захлопнув за собой дверцу как следует. Максим дотянулся, захлопнул её сам и резко нажал на газ, рванув с места.
Оля вернулась в комнату коммунальной квартиры, где она до сих пор жила с молодым мужчиной по имени Андрей и его матерью, злой, вечно пьяной старухой, которая походила на ведьму из детских сказок. Ольге некуда было больше идти, потому что Людмила Степановна выгнала её, Саша выгнал, и никто на всём белом свете не хотел иметь с ней дело, кроме этого опустившегося Андрея. Теперь они с мамашей Олю терпели, потому что она приносила деньги. Даже старуха заткнулась, перестала проклинать её.
Оля вошла в комнату и демонстративно, с грохотом, поставила на стол три бутылки водки, выстроив их в ряд, как солдатиков. Старуха зыркнула на неё исподлобья и спросила скрипучим голосом:
— А что, пожрать ничего не принесла? Я, между прочим, с утра не евши сижу. А ты только бухло притащила.
— Не нравится, не пей. Вон, я смотрю, Андрей пивом затарился, — огрызнулась Ольга, скидывая с плеч грязную куртку и бросая её на спинку стула.
На подоконнике стояло несколько бутылок тёмного пива.
— Чего пачкаться? — заявила старуха, протягивая узловатую руку к одной из бутылок с водкой, которую Ольга поставила на стол, и начала откупоривать её, с трудом справляясь с пробкой, потому что пальцы её плохо слушались.
Из-за ширмы, за которой стояла кровать, выполз лохматый Андрей, в одних семейных трусах. Потирая руки, подсел за стол, уставившись на бутылки жадным взглядом.
Ольга переводила взгляд с бутылки водки, которую старуха уже разлила по трём мутным стаканам, на пиво, стоявшее на подоконнике. В голове у неё шла борьба. Тёмная жидкость сейчас её не прельщала, она хотела водки. Хотела обжигающего ощущения, которое разливалось по телу теплом и успокаивало, заставляло забыть обо всём на свете.
Но Оля вдруг вспомнила, что завтра суббота. Очередная суббота, когда у неё есть шанс увидеться с Настей, если она будет трезвая. Пьяную ее Саша её к дочке не подпустит. Он уже давно поставил условие: либо она приходит трезвая, либо не приходит вообще. Она не видела Настю уже очень давно. Оля наморщила лоб, вспоминая, когда был последний раз. Но так и не вспомнила, потому что дни сливались в один пьяный, бесконечный день, в котором не было ни начала, ни конца.
Соблазн был велик, невыносимо велик. Водка стояла на столе, налитая в стакан, и манила. Оля долго колебалась, стоя посреди комнаты, но всё-таки, сделав над собой усилие, она шагнула к подоконнику. Взяла одну бутылку пива, и, вернувшись к столу, села на табуретку. Одну бутылку с водкой она отодвинула в сторону, поближе к себе. Глядя на Андрея с его жадной матерью, которые уже начали пить, сказала твёрдо:
— Это моя, я завтра выпью, после встречи с дочкой. А сегодня я буду пиво. И не смейте её трогать, поняли?
— Да подавись, — буркнула старуха, отпивая из своего стакана и занюхивая корочкой чёрного хлеба.
Ольга сидела с ними за столом, пила пиво маленькими глотками, стараясь не смотреть на стакан с водкой. Завтра она увидит Настю, обнимет её и всё будет хорошо. Саша, глядя на неё трезвую, может быть, сменит гнев на милость. Она пила и надеялась на это, как на последний шанс в своей разбитой жизни.
Утром Оля проснулась на грязной постели за ширмой. Проснулась от того, что ей было холодно и неуютно. Поняла, что Андрея нет рядом. Его тёплое, воняющее потом тело отсутствовало. Более того, из комнаты не доносился смачный храп его мамаши, которая обычно храпела так, что стены дрожали. Стояла абсолютная тишина, нарушаемая только редкими звуками, доносящимися с улицы, да гулом водопроводных труб в стене.
Оля выползла из-за ширмы, накинув на плечи кофту, и увидела то, что заставило её кровь застыть в жилах.
Андрей с мамашей-ведьмой были в комнате. Андрей лежал, уронив голову на руки, сложенные на столе, а его мамаша не доползла до кровати. Валялась прямо на полу, у стены. Да ещё так безобразно развалилась, раскинув руки и ноги, будто её сбила машина. Оля подошла к старухе, которая лежала ближе, и окаменела. Глаза женщины, широко раскрытые, неподвижно смотрели в потолок.
Оля тронула бабку босой ступнёй, не решаясь наклониться и прикоснуться рукой. Бабка не шелохнулась, тело её было окоченевшим, будто она уже несколько часов была мертва. Ольга, взвизгнув от ужаса, отскочила в сторону, прижав руки к груди. Мутное её сознание, ещё не отошедшее от сна, начало понемногу соображать. Она, дрожа всем телом, подошла к Андрею, тронула его за шею, пытаясь нащупать пульс. Андрей был тоже мёртв. Его тело было холодным и безжизненным.
Две пустые бутылки из-под водки сиротливо стояли на столе, рядом с раскрытой консервной банкой, в которой осталось немного мутного рассола, и нарезанным чёрным хлебом. Они выпили обе бутылки, лишь на донышке одной что-то оставалось, на рюмку, не больше.
Оля представила, как скоро сюда приедут менты, как они будут ходить по комнате, составлять протокол. Начнут разбирательство, которое ни к чему хорошему не приведёт. Она заметалась по комнате, как загнанный зверёк. Надо уйти, уйти сейчас, немедленно, пока никто не видел, чтобы её не приплели к этому делу. Надо забрать свои вещи, думала она, оглядывая комнату. Но какие у неё вещи? Одна кофточка, что висела на спинке стула, да обувь у двери.
Оля схватила кофту, быстро сунула ноги в обувь и, не оглядываясь, почти бегом, пошла по длинному, плохо освещённому коридору коммунальной квартиры. Мимо обшарпанных дверей, из-за которых доносились звуки чужой жизни.
Конечно, её здесь видели многие соседи. Она выходила из комнаты, где жила с Андреем, и её лицо, её фигура наверняка запомнились кому-то. Но её не найдут, успокаивала она себя, выбегая на улицу и глубоко вдыхая свежий воздух. Кто она такая? Никто не знает ни имени, ни фамилии. Пусть ищут ветра в поле.
А эти сами виноваты, допились, думала Ольга, шагая по тротуару. Она вышла на оживлённую улицу, где уже вовсю шла торговля на маленьком рынке и остановилась, как вкопанная. Будто молния ударила в голову, пронзив мутное сознание ясной и страшной мыслью: допились оба сразу? Да так не бывает, чтобы два человека одновременно взяли и умерли. Это что-то другое...
Водка! Они выпили водку, что дал Максим. Ту самую, которую он так настойчиво предлагал. Он что, отравить её решил? Он хотел её убить, подумала Оля, и эта чудовищная мысль все объяснила.
Максим Сергеевич решил от неё избавиться, решил убрать её с дороги, как надоевшую помеху.
А что, выпей она вчера эту водку, лежала бы сейчас рядом с Андреем, холодная и мёртвая. И концы в воду. Никто бы не искал правду, потому что кому нужна правда об отравившейся компании алкашей.
А Максим бы продолжал жить припеваючи, работать директором на винно-водочном заводе.
Ольга уже знала, где работает Максим. Как-то, когда она требовала деньги, он просил прийти к винно-водочному заводу, и вынес деньги оттуда. Она поспрашивала у людей на проходной и узнала, что это новый директор, Максим Сергеевич Севастьянов. Назначен недавно.
Оля не стала медлить. Она готова была убить его своими руками, задушить, растерзать. Она села в автобус и всю дорогу сидела, вцепившись в сиденье, и смотрела на мелькающие за окном дома. В голове у неё билась одна мысль: он ответит, он за всё ответит.
На проходной завода скучал охранник. Пожилой мужчина сидел в своей стеклянной будке и читал газету. И вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ворвалась неопрятная, растрёпанная молодая женщина с безумными глазами и закричала:
— Где директор? Мне срочно нужен директор! Вызывайте его сейчас же. Я требую, чтобы он вышел ко мне!
Охранник отложил газету, поднялся со своего стула и, стараясь сохранять спокойствие, сказал:
— Девушка, успокойтесь, пожалуйста. Директор занят, у него совещание. Он не может выйти к вам просто так, без записи. Вы бы лучше пришли в приёмные часы, записались на приём, тогда...
— Я не уйду! — заорала Ольга, перебивая его, и её голос, пронзительный, визгливый, разносился по всему помещению. — Я не уйду, пока он не выйдет! Ты слышишь, старый хрыч? Вызывай его сейчас же, а то я сама пойду, я найду его, я всю контору разнесу, я...
Она рванулась к турникетам, пытаясь пролезть через них, но охранник, который был хоть и пожилым, но ещё крепким мужчиной, выскочил из будки и преградил ей путь.
— Девушка, не надо, не надо так кричать, — заговорил он примирительно, пытаясь взять её за локоть и отвести в сторону. — Вы мне только скажите, по какому вы вопросу, я передам, может быть, он...
— По какому вопросу, по какому... — заверещала Ольга, вырываясь и пытаясь оттолкнуть охранника. — Вызывай Максима, я скажу ему, по какому вопросу. Зови, кому говорю.
Охранник, видя, что женщина не успокаивается, что она ломится через турникеты и орёт как резаная, отошёл к телефону и набрал номер директорского кабинета. Ему очень не хотелось этого делать. Где директор и где эта замарашка, что они вообще могут иметь общего? Но Ольга бушевала так, что он испугался, что она разобьёт стёкла. Лучше уж пусть директор сам разбирается с этой ненормальной.
— Максим Сергеевич, извините, что беспокою, — сказал он в трубку, когда на том конце ответили. — Тут к вам пришли, женщина какая-то, очень возбуждённая, кричит, что ей срочно нужно с вами поговорить, что она... Да, я понимаю... но она не уходит, ломится через турникет, я один не могу... Хорошо, хорошо, я понял, я передам.
Он повесил трубку и, повернувшись к Ольге, которая уже почти перелезла через турникет, сказал:
— Директор сейчас выйдет, подождите здесь, не надо ничего ломать.
Через минуту дверь, ведущая в административную часть, распахнулась, и на пороге появился Максим. Он был в строгом костюме, при галстуке, и вид у него был такой, будто он только что вышел с важного совещания. Но лицо его было бледным, а глаза бегали. Он увидел Олю, которая стояла посреди проходной. Не говоря ни слова, подошёл к ней, схватил её за локоть и, стиснув с такой силой, что она вскрикнула от боли, потащил к выходу.
— Пусти, пусти меня, — кричала она, вырываясь и пытаясь ударить Максима свободной рукой. — Ты что делаешь, убийца? Ты хотел меня отравить, да? Сознавайся, что ты подлил в ту водку, что ты туда добавил? Это ты, ты их убил, это ты...
Максим не обращал внимания на её крики, не обращал внимания на охранника, который смотрел на них с открытым ртом. Он тащил Олю к машине, которая стояла на стоянке. Насильно усадил ее в машину, затолкал на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу и, обойдя машину, сел за руль. Ольга не унималась.
— Ты хотел меня убить, хотел отравить. Что ты туда подлил, сознавайся, убийца?
Максим, стиснув зубы, рванул с места, вылетая со стоянки. Направил машину в сторону выезда из города. Ему хотелось одного: поскорее уехать отсюда, чтобы никто не слышал этих воплей, чтобы никто не видел его рядом с этой алкашкой.
Он ехал молча, вцепившись в руль, и сам не заметил, как выехал за город. Как дома исчезли, уступив место голым полям и перелескам. А Оля всё орала на сиденье и её голос врезался в мозг, как дрель.
— Ты куда меня везёшь? — закричала Ольга вдруг, и в её голосе, сквозь истерику, прозвучал страх. — Куда мы едем, зачем? Что, не получилось водкой отравить, так добить хочешь, да? А ну-ка, останови машину, останови, я сказала, выпусти меня, я...
Максим не смотрел на неё, не смотрел на спидометр, на котором стрелка уже перевалила за сто восемьдесят. Он смотрел только вперёд, и думал о том, что она его достала. За окном мелькнула лесополоса. Та самая, куда когда-то давно он привозил Олю. Ту, другую Олю...
Не эту алкашку, что, обезумев от страха, рванула руль в сторону, пытаясь заставить Максима остановиться.
Машина вильнула, вылетела на встречную полосу, потом на обочину и в кювет, переворачиваясь и кружась в каком-то безумном танце, который длился всего несколько секунд, но показался вечностью.
Ольга почувствовала, как её тело швыряет из стороны в сторону, как голова ударяется о потолок, о дверцу, о стекло. Как хрустит что-то внутри неё, ломается, разрывается, и как темнота засасывает, обещает покой, которого она так долго искала и никак не могла найти.
Перевёрнутый автомобиль дымился, лежа на боку, после того, как врезался в старое дерево, которое росло здесь, наверное, уже много лет. Из-под капота валил чёрный, едкий дым, смешиваясь с паром, который поднимался из разбитого радиатора. Капала жидкость, вытекая на землю.
И было тихо, очень тихо...
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...