…Когда кто-то говорит «у него талант», меня это почти всегда коробит. Не потому, что завидую, а потому, что слово это слишком сладкое, слишком лёгкое. Будто бы талант — это такой пропуск, такой ключик, повернул — и всё само пошло, полилось, заиграло. А я скажу так: талант — это, может быть, самая тяжелая ноша, какая только может быть у человека. Потому что, если ты им хоть чуть-чуть наделён, ты сразу начинаешь это чувствовать — это проклятое умение делать «потрясающе». И вот тут-то и начинается самое страшное.
Потому что «потрясающе» — это враг. Ему грош цена. Абсолютно. Я много раз это видел: молодой парень, глаза горят, рука твёрдая, мажет — и правда эффектно. И все вокруг ахают: «Ах, как смело! Ах, как свежо!» А я смотрю и чувствую пустоту. Потому что эта «потрясающесть» — она как громкий крик на базаре. Внимание привлекла, а через минуту забыли. И сам художник, если он честен с собой, через год на эту работу смотрит и ему стыдно. Стыдно за эту дешёвую выразительность, за этот нажим на зрителя, за этот крик.
Я через это прошёл. Думал, вот сейчас напишу так, чтобы дух захватывало, чтобы холст трещал. Писал. И что? А ничего. Дух захватывало у меня самого, пока я работал, а потом — пустота. Как после хорошей попойки.
И тогда встаёт вопрос — а как приблизиться к тому, что не потрясающе, но ценно, истинно? Как найти ту ноту, которая не бьёт по ушам, но звучит вечно? Как приблизиться к тому, что не грубо?
Ведь грубость в искусстве — она тоже от желания сделать «потрясающе». Передавить цветом, пережать формой, перегрузить смыслом. Художнику кажется: если я буду тихим, меня не заметят. И он боится тишины. А надо бы не бояться. Потому что истинное всегда тихое. Оно не лезет в глаза, оно есть. Как хлеб на столе. Ты его не замечаешь, но без него жить нельзя.
И вот я начал думать: может, проще всего — отказаться от всего этого? От всей этой современной суеты, от этих «измов», от этой погони за новизной? Может, просто вернуться к искусству старых мастеров? Сесть и копировать, учиться, как они. Потому что там — спокойствие. Там — мера. Там нет этого истеричного «смотрите на меня!». Там есть дело.
Я пробовал. Брал репродукции, ходил в музеи, смотрел — ну как они это делают? Как Рембрандт этот свой свет внутри человека зажигает? Как Вермеер эту тишину разливает по комнате? И ведь не скопируешь. Потому что техника — это только полдела. Главное — это отношение к миру. А у меня, у современного человека, внутри всё дрожит, всё болит, всё перекручено. Как мне с этой дрожью подойти к их спокойствию?
Но тут я со временем понял одну вещь. Или, может быть, она сама ко мне пришла. Когда перестал насиловать себя и просто стал смотреть. Стоишь перед старым полотном — перед каким-нибудь Брейгелем или, скажем, Джотто. И вдруг — бац! Что-то ёкает. Не потому, что это «древность» и «надо уважать». А потому, что я вижу там себя. Свою тоску. Свою радость. Свой страх перед тем, что всё кончится. Своё недоумение — зачем я здесь.
Это открытие для меня было как удар. Оказывается, в глубине этого ретроспективного, в глубине этого «старого» — всегда можно открыть актуальные сегодняшние переживания. Самые что ни на есть сегодняшние, кровоточащие. Потому что человек не изменился. Да, одежда другая, дома другие, войны другие. А страх потери — тот же. А радость от света на стене — та же. А вопрос «зачем я живу и что будет после» — тот же.
И вот тогда до меня дошло то, что я теперь считаю самым главным. Искусство всегда говорит об одном. О вечных ценностях. Оно не про моду, не про технику, не про «новаторство». Оно про то, как человеку быть человеком. И старый мастер, который писал Мадонну с младенцем пятьсот лет назад, и я, который пишу сейчас пустую комнату с окном на закате — мы делаем одно и то же. Мы пытаемся поймать ту самую нить, которая связывает нас со всем, что было до нас, и со всем, что будет после.
Художник сегодня, если он хоть немного честен, он осознаёт: старое искусство живо. Оно не умерло, оно не в музее, оно не в учебнике. Оно дышит. Элементы его вокруг нас. Перед нами. Вон, посмотрите на эту старуху, которая сидит на лавочке — это же портрет кисти Рембрандта, просто написано не красками, а временем. Посмотрите на этого мальчишку, который гоняет мяч — он же как амур с луком. Мифы не умерли. Они все здесь. Всё те же истории. Всё те же страсти. Просто мы разучились их видеть, потому что слишком заняты тем, чтобы придумать что-то своё, «потрясающее».
Так вот, я для себя решил так. Нужно быть таким художником, который в дружбе с самим собой. Не с тем собой, который хочет прославиться или кому-то что-то доказать. А с тем собой, который боится, который любит, который теряет, который помнит. Со своими собственными проблемами и возможностями. И при этом — со всем классическим искусством. Со старыми мастерами. Не как с мёртвыми богами, а как со старшими товарищами, которые уже прошли этот путь.
И знаете, что я понял? Нет никакой разницы — творчески воспринимать что-то старое или что-то новое. Нет никакой разницы — подражать старым мастерам или не подражать. Потому что это всё — про внешнее. А есть внутреннее. И если ухвачено самое главное, самое центральное — то всё равно, какой кистью ты это написал. А центральное — оно, оказывается, очень простое. До глупости простое.
Центральное связано с простыми категориями. С главными человеческими эмоциями. С основными архетипами и ценностями. Ты удивишься, но их немного. Рождение. Любовь. Страх. Потеря. Радость. Смерть. Вот и всё, собственно. Всё остальное — это вариации.
А самый главный вопрос, самый центральный, который мучает меня постоянно, пока я стою у мольберта — это вопрос о том, как жизнь переходит от рождения к жизни и от жизни к смерти. Вот он, стержень. Как показать, что мы уже жили давно — и сейчас живём. Как передать это странное ощущение, что время — это не стрела, не линия. Что оно — как слоёный пирог. Что прошлое не уходит, оно здесь, оно прямо под ногами, в каждом нашем вздохе. И будущее тоже здесь, оно уже стучится. А мы, живые сейчас, — мы просто тонкая плёнка между этими двумя безднами.
Искусство для меня теперь — это не про то, чтобы что-то изобразить. Это про то, чтобы ощутить, что мы находимся в этом странном движении. Из современности — в будущее. И из будущего — в прошлое. И обратно. По кругу. Или по спирали. Неважно.
Потому что есть одно единственное искусство. Не живопись, не музыка, не литература. А искусство — проживать эту жизнь. Вот что главное. Всё остальное — только инструменты. И инструмент, который называется «картина» — он хорош ровно настолько, насколько помогает мне и тому, кто смотрит, проживать эту жизнь острее, глубже, честнее. Не слаще — а именно глубже. Даже если это глубина боли.
Искусство дано нам для того, чтобы ощутить, как оно нас уравновешивает. Понимаете? В этом хаосе, в этом безумии, когда всё летит, когда непонятно, где верх, где низ — искусство даёт точку опоры. Оно готовит нас к вечности. Оно приучает нас к мысли, что есть что-то большее, чем наша суета. А может быть — наоборот. Может быть, оно уводит от вечности, погружая в сиюминутное, в эту краску, в этот свет, в этот миг. Я не знаю. И, наверное, не должен знать.
Я только чувствую: художник живёт сразу везде. И сразу нигде. Он имеет отношение ко всему — к небу, к земле, к древним богам, к мусору на улице, к крику ребёнка, к тишине в пустой комнате. И одновременно — он не имеет отношения ни к чему. Потому что его дело — не владеть, а видеть. Не говорить от имени мира, а просто показать миру его собственное лицо. Без прикрас. Без «потрясающе».
Вот, пожалуй, и всё, что я хотел сказать. Работать. Молча. Тихо. Смотреть. И не бояться, что получится негромко. Потому что громкое забывается. А тихое — остаётся. Как старая стена, как луч света, как чья-то тень. Остаётся. И дышит вместе с нами.