Плесень на стене бомбоубежища пахла сыростью и чем-то сладковатым, почти съедобным. Я смотрел на руки Зинаиды Виссарионовны, которые соскребали этот зеленоватый налёт в чашку Петри, и вспоминал: двадцать лет назад эти же руки подносили ко рту стакан с полутора миллиардами холерных вибрионов.
Август сорок второго. Сталинград. Подвал разрушенного дома на улице, название которой я уже не помню. Сверху методично работали немецкие гаубицы, и пол под ногами мелко вибрировал. А мы выращивали плесень. Точнее, пытались. Девяносто два образца не дали результата. И вот она стоит у стены, разглядывает грибок, будто видит в нём что-то, недоступное остальным.
Меня прислали из Москвы как опытного лаборанта. Начальство не знало, что я работал с ней ещё в Ростове, в двадцать втором. Или знало и потому выбрало именно меня. С Ермольевой нужен был человек, который не станет её останавливать.
А останавливать следовало. Я это понял в первый же день, когда пришло известие: эшелон с холерным бактериофагом разбомбили на подъезде к городу. Пятьдесят тысяч человек ежедневно оставались без защиты. У немцев уже вспыхнула холера, и было вопросом дней, когда она перекинется на наши позиции.
Зинаида Виссарионовна выслушала доклад молча. Потом сказала:
«Будем делать здесь».
Не «попробуем». Не «если получится». Будем делать. Точка.
Она всегда была такой. Не объясняла. Действовала.
Двадцать лет назад
Мне было двадцать пять, когда я впервые увидел её в ростовской лаборатории. Ей исполнилось двадцать три. Тонкая, тёмные волосы собраны в узел, взгляд прямой, будто смотрит сквозь тебя на что-то более важное. Она изучала холероподобные вибрионы, которые находили в водопроводной воде. Вопрос стоял просто: могут ли они вызывать болезнь?
Споры в журналах тянулись месяцами. А она решила проверить.
В тот день я вёл протокол. Записывал время, концентрацию, условия. Зинаида Виссарионовна стояла у лабораторного стола, держа в руках стакан с мутноватой жидкостью, и стекло чуть позвякивало о её кольцо. Полтора миллиарда микробных тел. Смертельная доза.
«Зинаида Виссарионовна, может, подождём добровольцев?»
Она посмотрела на меня спокойно. Как на человека, который не понимает очевидного.
«Я и есть доброволец».
И выпила.
Через восемнадцать часов у неё поднялась температура под сорок. Рвота, судороги, обезвоживание. Классическая картина холеры. Три дня она балансировала между жизнью и смертью. Я почти не спал, менял ей компрессы, следил за пульсом. На четвёртый день кризис миновал.
Из её организма выделили холерный вибрион. Гипотеза подтвердилась. Холероподобные вибрионы в кишечнике человека могут превращаться в истинных возбудителей болезни.
Эксперимент вошёл в учебники. А я сохранил тот протокол. Листок пожелтел, чернила выцвели, но я носил его с собой все эти годы, сам не понимая зачем.
Девяносто третий образец
В сорок втором ей было сорок три. Двадцать лет прошло. Морщины у глаз, седина в волосах. Но взгляд тот же. И руки те же: длинные пальцы, точные движения.
Девяносто третий образец плесени она соскребла со стены нашего подвала. Проверили на стафилококк. Сработало. Грибок подавлял бактерии.
Мы назвали препарат «крустозин». Звучало по-научному, солидно. На деле это была кустарщина: плесень выращивали в «матрасах», плоских поддонах с питательным раствором. Фильтровали через марлю. Стерилизовали как могли.
Клинических испытаний не было. Времени не было. Каждый день умирали люди.
А потом пришёл генерал.
Я не запомнил его фамилию. Запомнил лицо: серое, осунувшееся, с красными от бессонницы глазами. Его дочь, шестнадцатилетняя девочка, получила осколочное ранение. Началось заражение крови. Сепсис. По всем прогнозам ей оставалось два-три дня.
«У вас есть лекарство, — сказал он. — Я знаю. Дайте его».
Зинаида Виссарионовна молчала. Я видел, как она сжала край стола. Костяшки пальцев побелели.
«Препарат не прошёл испытаний, — ответила она наконец. — Я не могу гарантировать результат. Я даже не могу гарантировать, что он безвреден».
Генерал шагнул к ней. Я думал, он начнёт кричать, угрожать. Вместо этого он сказал тихо:
«Она единственная у меня. Без вашего лекарства она умрёт. С ним — может быть, выживет. Пожалуйста».
Пожалуйста. Генерал, который командовал тысячами, говорил «пожалуйста». В углу подвала капала вода, и этот звук казался оглушительным в наступившей тишине. Я машинально поправил очки.
Ермольева посмотрела на меня. Тот же взгляд, что двадцать лет назад. Взгляд человека, который уже принял решение и ждёт, когда остальные перестанут мешать.
«Готовьте препарат», — сказала она.
Я хотел возразить. Хотел напомнить: она играет с чужой жизнью. Не со своей, как тогда, в Ростове. С чужой. С жизнью шестнадцатилетней девочки.
Но я промолчал. Как промолчал двадцать лет назад.
Руки дрожали
Первую инъекцию Зинаида Виссарионовна сделала сама. Руки не дрожали. Девочка лежала без сознания, кожа серая, дыхание хриплое. Воздух был тяжёлый, спёртый. Капельница в углу отсчитывала секунды: кап, кап, кап.
На второй день улучшений не было. На третий температура начала спадать. На шестой посевы крови стали стерильными.
Девочка выжила.
Когда об этом сообщили, я искал Ермольеву по всему подвалу. Нашёл на заднем дворе, среди обломков кирпича. Она сидела на перевёрнутом ящике, смотрела в небо. Вечернее солнце било ей в лицо, и она щурилась, но не отворачивалась. Руки лежали на коленях.
Руки дрожали.
Впервые за всё время я видел её такой. Не уставшей. Не задумчивой. Плечи опущены, пальцы сцеплены так, что суставы побелели. Страх догнал её только теперь, когда всё закончилось.
Я хотел сказать что-то. Поздравить. Поблагодарить. Спросить, как она решилась.
Вместо этого достал из кармана листок. Протокол двадцатидвухлетней давности. Бумага была тёплой от моего тела.
Она взглянула на него. Потом на меня. Улыбнулась уголками губ.
«Ты хранил это всё время?»
«Сам не знаю зачем».
«Я знаю, — сказала она. — Чтобы помнить. Что иногда невозможное возможно».
Может, она была права. А может, всё это было чистым безумием, которому просто повезло дважды.
Через два года Говард Флори приехал в Москву и назвал её «Мадам Пенициллин». Советский крустозин оказался эффективнее западного. Она получила Сталинскую премию и отдала её на постройку истребителя.
Но я до сих пор помню её руки на том перевёрнутом ящике. Дрожащие руки человека, который поставил на кон чужую жизнь и выиграл.
А если бы проиграл?
Этот вопрос я ношу с собой уже много лет. Оправдан ли риск жизнью гения, если он сам готов платить? А если платит кто-то другой? Если решение принимает она, а умирает шестнадцатилетняя девочка?
Я не знаю ответа. Может быть, вы знаете, напишите в комментариях.
Историческая справка. Зинаида Виссарионовна Ермольева (1898–1974) — советский микробиолог, создательница первого отечественного антибиотика. В 1922 году провела на себе эксперимент с холерным вибрионом, едва не погибнув. В 1942 году в осаждённом Сталинграде остановила эпидемию холеры, наладив производство бактериофага для 50 000 человек ежедневно. Тогда же её лаборатория получила советский пенициллин (крустозин), который в 1944 году оказался в 1,4 раза эффективнее западного аналога. Говард Флори, один из создателей пенициллина и нобелевский лауреат, назвал её «Мадам Пенициллин». Прототип героини романа Вениамина Каверина «Открытая книга».
Источники для справки:
- Большая российская энциклопедия (bigenc.ru)
- Роспотребнадзор ЦГОН
- Российская газета, 2025