Всякий раз, проходя мимо винно-водочного отдела, я даю себе слово не удивляться. Рынок, как известно, способен на многое, но когда моё утреннее, ещё не до конца проснувшееся сознание упёрлось взглядом в этикетку с гордой надписью «Самогон домашний», я ощутил тот самый когнитивный диссонанс, который, должно быть, испытывает орнитолог, увидев утку с логотипом «Сделано в заводском цеху».
Бутылка стояла на прилавке с видом оскорблённой невинности: аккуратная, с современной контрэтикеткой, снабжённая всеми положенными акцизными марками. И при этом — «домашний». Это всё равно что объявить трактор «гужевой тягой» или назвать хлебозавод «деревенской печкой».
Бутылка была куплена — из чистого научного любопытства, разумеется. И с этим трофеем, озадаченный, я отправился туда, куда всякий уважающий себя исследователь алкогольных парадоксов направляется в состоянии лёгкого недоумения, — в гости к профессору Трезвому Ивану Васильевичу.
Квартира профессора встретила меня привычным ароматом — смесью старой бумаги, сушёных трав и неуловимого присутствия веществ, о которых лучше не спрашивать, пока не предложат. Сам Иван Васильевич восседал в своём любимом кресле, которое помнило, наверное, ещё студентов середины прошлого века, и перебирал какие-то записи на пожелтевших листах.
— А, голубчик! — он оторвался от бумаг с той стремительностью, которая так удивляет в человеке его возраста. — Смотрю, не с пустыми руками. Ну-ка, ну-ка, что там у тебя?
Я извлёк бутылку. Профессор взял её с той осторожностью, с какой археолог берёт амфору из свежего раскопа, повертел, прищурился на этикетку, потом перевёл взгляд на меня — и вдруг расхохотался тем заливистым, заразительным смехом, от которого, кажется, даже старые шкафы начинают улыбаться.
— Самогон домашний! — провозгласил он, воздев бутылку к свету. — Ах, какие времена настали! При жизни дожили! Помню, в молодости за самогон можно было и срока получить, а теперь он — будьте любезны, в супермаркете, с краской и этикеточкой. Прогресс, мать его... — он запнулся, посмотрел на меня с лукавством, — ...то есть, конечно, технический прогресс.
Он водрузил бутылку на стол, где уже стояли два пузатых стакана — не бокалы, заметьте, а именно стаканы, тяжёлые, с толстым дном, — и жестом пригласил меня садиться.
— Давай-ка, друг мой, разложим эту задачку по полочкам. Ты шокирован, я вижу. И правильно. Но прежде чем судить бутылку, нужно понять — откуда вообще взялся этот зверь.
Иван Васильевич откинулся в кресле, прикрыл глаза и начал тем неторопливым, текучим голосом:
— Перегонка — штука древняя. Ещё в Месопотамии люди заметили: если нагреть брагу и собрать пар — выходит что-то крепкое. Потом арабы усовершенствовали процесс и назвали дистиллят «аль-кохль» — откуда и наше слово «алкоголь». А на Руси первыми винокурнями стали монастыри. Уже в XV веке там гнали хлебное вино. И всё. Остальное ты и сам знаешь.
Он открыл глаза и хитро посмотрел на меня.
— А теперь этот товарищ выходит на сцену. «Самогон домашний». Но, с позволения сказать, откуда же в нём дом? Он рождён в цеху, разлит на линии, укупорен механической пробкой. Дома в нём столько же, сколько в моём унитазе деревенской печи.
— Однако, — продолжал профессор, наливая из бутылки в стакан прозрачную жидкость, — не будем торопиться с выводами. Я, знаешь ли, старый позитивист. Прежде чем смеяться, нужно попробовать.
Он поднёс стакан к носу, прикрыл глаза — на лице его застыло выражение глубочайшей сосредоточенности.
— Запах... — протянул он наконец. — У настоящего самогона есть тело — хлебное, чуть сладковатое. А этот пахнет... правильно. Слишком правильно.
Мы чокнулись. Глоток. Жидкость оказалась никакой: спирт, вода, лёгкий ароматизатор. И вдруг профессор замер. Поставил стакан, перечитал этикетку, потом поднёс бутылку к глазам, вглядываясь в мелкий шрифт на контрэтикетке.
— Постой... — сказал он тихо. — Это же спирт с завода, который я консультировал в прошлом году. Я им тогда сказал: «Только не называйте продукт „домашним“. Это будет ложь». Они обещали... — он горько усмехнулся. — Что ж, слово своё они сдержали ровно до первого квартального отчёта.
Я молчал. Профессор допил остаток одним глотком, поморщился — не от отвращения, а от досады.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, ставя пустой стакан. — Самогон всегда был напитком свободы. Его гнали, когда запрещали. Прятали, когда облагали налогом. А теперь государство продаёт тебе «бунт» в красивой упаковке. И ты покупаешь, потому что тебе нравится сам миф — про печку, про погреб, про деда, который «сам делал». Но ведь и любовь теперь покупают в приложениях, и дружбу — лайками, и свободу — пакетом услуг оператора. Самогон оказался честнее: он хотя бы не притворяется. А эта бутылка — не самогон. Это ностальгия по несбывшемуся.
Он подошёл к буфету, достал оттуда другую бутылку — мутноватую, с самодельной этикеткой «Яблочная 2023».
— А вот это, голубчик, — он разлил по стаканам, — это настоящий. Не для публикации. Для закрытого заседания редакции.
Мы чокнулись. Жидкость оказалась тёплой, чуть маслянистой, с долгим яблочно-карамельным послевкусием. И где-то на втором глотке мне показалось, что я сижу не в пыльной петербургской квартире, а на веранде деревенского дома, где за окном шумят яблони, а на столе — солёные грузди и чёрный хлеб с чесноком.
Мы допили. Профессор посмотрел на пустую бутылку с надписью «Самогон домашний» и вздохнул.
— Знаешь, — сказал он, — хуже всего, что когда-нибудь и мой яблочный назовут «крафтовым дистиллятом», наклеят акциз и начнут продавать в собственной сети. И никто не вспомнит, что настоящая свобода не продаётся в бутылке. Она — в том, чтобы самому решать, что пить, с кем и зачем.
Больше горькой правды и хлебного послевкусия — на канале «Свиток семидней»:
Подписывайся. Жми лайк. Делись статьёй с теми, кто всё ещё верит в «домашнее» с акцизом, и жги в комментариях: сколько раз ты сам попадался на эту удочку? И помни: настоящий бунт — это читать умные тексты и не быть конвейерной ностальгирующей бутылкой.