Южель что-то тихо и неразборчиво напевал себе под нос. Язык был совершенно непонятен. Порой в нём проскальзывали трели соловья, щебет синицы, ещё какие-то лесные звуки — живые, тёплые, из другого леса. Не того, что окружал их сейчас.
Замок Кощея они обошли стороной, но ещё долго вдалеке виднелись его башни, уходившие в самое небо. Небо же стало странным — сиреневатым, вязким, будто расплавленная сахарная вата или густой сироп. Такой же туман стелился под их ногами, липкий, тягучий, будто пытался удержать здесь, в этом лесу. И не пустить к реке Смородине.
Ребята помнили: именно этот морок когда-то перенёс их сюда — в это время, в это измерение, в эту реальность. Реальность, которая прежде казалась сказкой, выдумкой… а теперь обступала их со всех сторон, не оставляя пути назад.
Каждый ушёл в свои мысли.
Полина, всё ещё бледная, думала о матери. После того звонка её накрыла глухая, тянущая тоска по дому — такая, что сжимала грудь и не давала вдохнуть полной грудью. Мама часто бурчала на неё — за беспорядок, за упрямство, за то, что частенько на неё жалуются учителя… Но сейчас Полина вдруг ясно поняла: всё это было от любви.
Да и нельзя было сказать, что мама её сильно ругала. Если и говорила что-то — то по делу. И никогда не повышала голос. Ни на неё, ни на Павла.
Отец…
Владелец одного из московских торговых центров. Он ушёл, когда брату и сестре было по десять. Он не скрылся в неизвестном направлении, просто ушёл к другой женщине. Моложе матери лет на пять.
Он помогал деньгами, иногда приезжал по выходным. Иногда — с их младшим братом, Артемием.
Полина невольно сжала рукоятку ножа.
Мать же всё своё свободное время посвятила детям. Хотя у неё был свой бизнес — сеть салонов красоты по всей Москве. И времени, казалось, у неё не было вовсе… но для них — находилось всегда.
Когда-то Полину это раздражало, но теперь она почувствовала, что сильно тоскует по матери. Она вдруг поймала себя на том, что скучает. По голосу. По взгляду. Даже по этим коротким, строгим замечаниям.
Отца она никогда по-настоящему не любила. А после его ухода решила: замуж она не выйдет. Никогда.
В этот момент её мысли перекинулись на Светозара… Её взгляд упал на чуть поблёскивающий нож и девушка прикусила губу.
«Значит, выбор он уже сделал»…
Лёгкая улыбка тронула её губы, но тут же исчезла. Ещё вдруг подумают, что она влюбилась как дурочка. Влюбилась… А если и так? На фиг! Она сделает всё, что сможет, чтобы спасти Светозара. И никакие навьи черти её не остановят!
Марк пытался найти объяснение звонку Полинкиной матери.
Он прекрасно понимал: дозвониться сюда невозможно. Связи здесь быть не должно. Никакой. Ни сотовой, никакой-либо другой.
Или… всё-таки возможно?
Но даже если предположить, что звонок каким-то образом прошёл…
Разве стала бы взрослая, рассудительная женщина плакать в трубку и звать дочь к какому-то оврагу? Это не укладывалось ни в одну модель поведения.
Марк нахмурился.
— Нет. Это не она, — почти беззвучно произнёс он, скорее для себя, чем для остальных.
Подросток быстро взглянул на экран смартфона.
13:05. Он моргнул. Тряхнул головой. Снова посмотрел.13:05.
Прошло не меньше пятнадцати минут после звонка. Он это чувствовал. Пусть даже и не было на небе солнца. Время просто не могло стоять!
Не могло. Но стояло.
В груди неприятно похолодело, хотя разум тут же попытался перехватить контроль.
Ладно. Допустим, сбой системы.
Телефон мог зависнуть. Потерять синхронизацию. Синхронизацию с чем?
Связи нет — а звонок был.
Время не идёт — но они идут.
Голос знакомый — но слова чужие.
Слишком много неопределённости.
Марк сжал телефон в руке чуть сильнее.
Он всегда опирался на логику. Всегда. Любое явление можно объяснить — если есть достаточно данных.
Только вот сейчас данных было недостаточно.
Нет. Так не бывает.
Но в ту же секунду в памяти всплыло сиреневое небо. Вязкий туман. Замок, уходящий в невозможную высоту.
Разговор с Кудеяром. О живой воде…
И время, застывшее на экране.
Логика не ломалась.
Она просто… упиралась в стену.
И впервые за долгое время Марк не знал, что делать дальше.
Чтобы немного привести ум в порядок, Марк заставил себя сосредоточиться.
Так.
Время не абсолютно.
Эйнштейн. Относительность.
Он резко выдохнул.
Да, теоретически течение времени может зависеть от условий. Скорости. Гравитации.
Но не так.
Не полностью останавливаться.
Значит, дело не во времени. В измерении.
Марк упрямо зацепился за эту мысль.
Прибор может ошибаться. Наблюдатель — тоже.
Но…
Связи нет — а звонок был.
Время не идёт — но они идут.
Это уже не укладывалось даже в искажение.
И тогда, против воли, всплыло другое.
Не из учебника.
Из книг.
Замкнутые временные петли. Карманы реальности. Искажённые зоны, где законы мира работают иначе.
Марк поморщился.
Это фантастика.
Ему нравилась литература.
Но он всегда отделял науку от вымысла. Фантасты ошибаются.
…Должны ошибаться.
Но сейчас граница между ними будто размылась.
И это пугало куда сильнее, чем сам остановившийся циферблат.
Рыжий подросток посмотрел на того, кто шагал рядом.
Это существо по человеческим меркам казалось лишь немногим старше него — лет шестнадцати или восемнадцати. Тот самый старший брат, которого у Глеба теперь не было, но который обязательно должен был быть. Данилу сейчас исполнилось бы семнадцать.
Данил. Его не стало пять лет назад. Он разбился на питбайке, который одолжил у какого-то друга , — просто не заметил выскочивший навстречу КамАЗ. Глебу было десять, но тот страшный день, когда раздался звонок из полиции, впечатался в память навсегда.
Данила хоронили в закрытом гробу, и вместе с ним родители как будто заколотили и нормальное детство младшего сына. На Глеба надели невидимый стеклянный колпак удушающей гиперопеки. Ему запрещали гонять мяч с пацанами во дворе. Отец лично или шофёр компании привозили его в школу и обратно. Даже учитель фортепиано приходил к ним на дом.
Он отчаянно тосковал. Пусть брат и подтрунивал над ним, иногда в шутку поколачивал — не больно, так, по-братски, — в этом была жизнь.
«Прибавь ходу, мелкий!»
Они шли к футбольному полю. Это было в то самое лето, когда Данил разбился, недели за две до… Данил и его приятели собирались там погонять мяч. Конечно, родители строго настрого запретили покидать пределы закрытого двора, но Данил разве их когда-нибудь слушал?
Голос Данила звучал так ясно, будто он шёл рядом.
«Гоу, Глеб! Меня чуваки там ждут, а ты тормозишь!»
И теперь Южель. За это короткое время Глеб необъяснимо сильно проникся доверием, если не любовью, к этому странному существу — то ли человеку, то ли лешему, то ли молодому тонкому дереву.
И подросток видел, что хоть Южель и порой недовольно поглядывал на него, фыркал, что-то бурчал себе под нос, на него можно положиться. Этот не бросит. Спасет от любых лесных призраков. От теней. От всего этого странного, чужого мира.
Глебу до дрожи хотелось просто взять его за руку, почувствовать опору, но чертовы пятнадцать лет не давали этого сделать. Он ведь не маленький! И меньше всего на свете ему хотелось выглядеть беспомощным ребенком — ни перед остальными, ни, что важнее, перед самим Южелем.