Коля нёс Славку на горбушке и думал о том, что жизнь несправедлива.
Ему семнадцать. Мог бы сейчас с Танькой Фроловой у реки сидеть, семечки лузгать, за руку держаться. Вместо этого он тащит через всю деревню пятилетнего брата, который весит как молодой телёнок и при этом требует, чтобы его везли быстрее.
— Но-о! — командует Славка и пятками пинает Кольку в бока.
— Ещё раз пнёшь — сброшу.
— Не сбросишь, — спокойно говорит Славка. — Мамка заругает.
Крыть нечем. Мамка заругает, это правда.
Коля вздыхает и бежит. Славка радостно визжит. Танька Фролова машет рукой с другого берега — и Коля понимает, что это прощальный жест. Она уже смотрит на Петьку Самохина, у которого нет маленького брата.
Отца они потеряли рано. Разница между братьями — двенадцать лет. Арифметика простая и жестокая: пока Коля служил в армии, Славка учился писать — и писал ему письма. Кривые буквы, три строчки, клякса в конце. «Коля привет я ел кашу она была вкусная приезжай. Слава».
Коля эти письма хранил в кармане гимнастёрки. Доставал иногда. Перечитывал. Потом прятал и делал вид, что просто смотрел на время.
После армии он работал. Молча, без жалоб, как умеют работать люди, у которых перед глазами всегда мать с усталыми глазами. Когда Славка окончил школу, именно Коля сказал матери:
— Сообразительный он. Пусть дальше учится. Я дам денег на первое время.
— Да у тебя самого...
— Дам, говорю, не возражай
И конечно дал. Не торжественно, не с речью — просто сунул конверт в руки, буркнул «не транжирь» и ушёл, чтобы не видеть, как Славка смотрит на него с каким-то неловким чувством, похожим на благодарность.
Благодарности Коля не умел принимать. Всегда начинал кашлять и смотреть в сторону.
Тем временем Славка учился. Потом крутился. Сначала Красноярск, потом Новосибирск. Оказался хватким — что уж тут, деловая жилка в молодые годы проснулась. Звонил редко, но метко: либо новость хорошая, либо уже помог чем-то, не предупредив.
Николай на него не обижался. Понимал: у человека жизнь. . Хотя иногда, долгими деревенскими вечерами, думал: вот бы приехал. Просто так. Посидели бы.
Но вслух этого никогда не говорил. Зачем.
В 2008 году Николаю шло на пятьдесят пять. Продали наконец материн дом — за миллион рублей, что казалось почти неприличным везением. Нашёлся предприниматель, которому приглянулось не жильё, а само подворье: земля большая, огород, да и до города недалеко. Развернуться есть где.
Николай даже обрадовался: усадьба останется живой. Пусть и в чужих руках.
Вечером они с Верой сидели на кухне. Цифра на бумажке выглядела внушительно.
— Миллион, — сказала Вера и посмотрела на мужа так, словно ждала, что он сейчас скажет что-то умное.
— Миллион, — согласился Николай.
Пауза.
— Вячеслав от своей доли отказался, — добавил он. — Позвонил, говорит: мне не нужно, у меня всё есть, пусть тебе останется.
— Хороший он, — сказала Вера.
— Хороший, — согласился Николай, и опять помолчал. — Аленке надо дать. Одна с детьми крутится...
— И Толику на машину. Давно хочет.
— Дадим.
Николай даже посветлел лицом — что сможет детям помочь. Это ему было понятно и приятно: деньги не лежат, деньги работают, людям помогают.
Дети, однако, не стали ждать.
Алёна приехала через два дня с конкретным планом: студия слишком тесная, нужна квартира побольше, и если сложить то, что папа хотел дать, с тем, что она накопила... Толик приехал следом: машина, говорит, совсем старая, а тут как раз кстати.
Вера считала на листочке.
— Коля, так а что нам-то остаётся?
— На крышу хватит ,поменяем, — сказал Николай.
— Крышу?
— Мы же давно хотели.Забыла что ли? Зелёную.
Вера смотрела на него с выражением человека, который только что понял, что они просчитались.
— Зелёную...— повторила она.
— Ну а что. Хорошая крыша — это...
— Это замечательно, Коля.
Дети получив деньги, облегчённо выдохнули и уехали.
Николай смотрел им вслед и думал про одну свою мечту. Не вслух. Про себя.
Он видел её в туристическом магазине в городе. Надувная резиновая лодка с мотором. Импортная, солидная, шестиместная. Он тогда обошёл её три раза, потрогал борта, заглянул на мотор — и спросилцену. Цену он запомнил. И решил, что когда-нибудь возьмёт именно такую.
«Когда-нибудь» всё не наступало. То крыша. То дети. То просто другие траты казались важнее.
Ладно. Зато крыша будет зелёная.
Юбилей Николая справили в августе. Дети подарили телевизор — тонкий, большой, показывает так хорошо, что взгляд прилипает. Говорили про щедрость отца, про доброту. Тесть Толика, человек с мнением по любому поводу, поинтересовался:
— А Вячеслав то где? Мог бы на юбилей к старшему брату и приехать.
— Дела у него, — сказала Вера ровным голосом, означавшим одно : разговор закрыт.
Николай этого разговора не слышал. Он смотрел в окно на Енисей и думал о том, как хорошо было бы сейчас промчаться по нему с ветерком, меж зелёных берегов, почувствовать, как река дышит под лодкой.
На старой деревянной — оно, конечно, тоже хорошо.
Но вот та лодка в магазине...
Славка приехал через неделю после юбилея.
Без звонка. Без предупреждения. Просто утром у ворот стоял чёрный джип, а рядом — Славка, весёлый, немного располневший, в простой одежде, в которой ему было удобно.
Николай вышел на крыльцо, посмотрел на брата. Брат посмотрел на него.
— Ну, — сказал Николай.
— Ну, — сказал Славка.
После чего шагнул вперёд и обнял старшего брата так, что у того хрустнуло что-то в районе ребра.
— Ты силён! — вскрикнул Николай. — Медведь! Совсем там в своём Новосибирске одичал?
— Садись в машину, — сказал Славка, сияя.
— Куда сразу? Пошли в дом, поешь, отдохнёшь с дороги, Вера пирогов напекла...
— Потом пироги.
— Слав, ну ты хоть чаю...
— Потом! Всё потом!
Он буквально запихнул Николая на пассажирское сиденье и тронул машину.
— Куда едем-то? — подозрительно спросил Николай.
— Увидишь.
— Не люблю я это «увидишь».
— Ничего, один раз потерпишь.
Они свернули к реке. Николай смотрел на брата, на дорогу, снова на брата.
— Ты нормальный?
— Абсолютно, — радостно подтвердил Славка.
На берегу стоял Ванька — сын двоюродного брата, парень лет двадцати. И рядом с ним — лодка.
Николай вышел из машины и остановился.
Надувная резиновая лодка с мотором. Именно такая, какую он видел в магазине. Солидная, хорошая, в полном снаряжении. Она стояла на берегу как будто так и было надо — как будто всегда тут стояла и просто ждала.
Николай подошёл к ней медленно. Потрогал борт. Обошёл кругом. Присел, рассмотрел мотор. Встал. Ещё раз обошёл. Он не говорил ни слова — просто смотрел, трогал, изучал, как человек, который боится, что если заговорит, то всё это окажется не настоящим.
Славка стоял чуть поодаль и молчал — что для него было физическим усилием.
Ванька не выдержал первым:
— Дядь Коль, это вам. Я просто покараулил.
— Спасибо, Вань, что покараулил, — сказал Славка, подмигнув племяннику.
— Да не за что. Пусть дядь Коля радуется. Может, и покатает меня — лодка-то шестиместная, места хватит.
Николай обернулся к брату. Медленно.
— Это... мне?
— Тебе, тебе. Не мне же, я в Новосибирске живу, где я её держать буду.
— Слав, ты...
— Тебе уже пенсия скоро, — весело перебил Славка, — а ты всё мечтаешь и откладываешь. Хватит откладывать. Пора пользоваться.
Николай смотрел на брата. Потом на лодку. Потом снова на брата.
Он не был сентиментальным человеком. Никогда не был. Сорок лет работы, деревенская жизнь, всякое повидал — слёзы не его жанр. Но тут он вдруг моргнул несколько раз подряд и отвернулся к реке.
— Ты самую дорогую взял, — сказал он, глядя на воду. — Я цену знаю.
— Ты лучше нас покатай, — сказал Славка.
Небольшая пауза.
— Прямо сейчас?
— А когда ещё?
Они спустили лодку на воду втроём. Она покачивалась у берега — лёгкая, надёжная, красивая. Николай сел за мотор, завёл — мотор взял с первого раза, ровно, солидно — и посмотрел на брата с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на хорошо сделанное дело.
— Ну, держитесь.
— Пугает он нас, — сказал Ванька Славке.
— Пугает, — согласился тот. — Сейчас узнаем.
Лодка оттолкнулась от берега и пошла вперёд — легко, быстро, разрезая воду. Ветер. Зелёные берега по бокам. Енисей широкий, спокойный, огромный.
Николай молчал и вёл лодку. Может, кому-то яхта не показалась бы такой желанной, как эта лодка Николаю — в пятьдесят пять лет, на своей реке, рядом с братом.
Славка сидел сзади, щурился от ветра и улыбался.
Вечером они сидели у Николая — все: Вера с пирогами, Ванька, Славка, — и Николай уже рисовал на листке маршрут ближайшей рыбалки. Прикидывал, кого из мужиков взять, где встать, куда двигаться. Вера смотрела на него с тем выражением, с которым смотрят на человека, которому наконец дали то, что он давно хотел, но сам бы никогда не взял.
— Хорошая крыша тоже нужна, — сказал Николай, не отрываясь от листка.
— Нужна, — согласился Славка.
— Зелёная.
— Отличный цвет.
Пауза.
— Спасибо, Слав.
— Да ладно.
— Нет, правда.
— Коль, хватит. Ешь пирог.
Николай съел пирог. Помолчал. Потом сказал — как будто невзначай, как будто просто вспомнил:
— Ты в детстве всегда орал, когда я тебя с горбушки снимал. Помнишь?
Славка засмеялся.
— Помню.
Они переглянулись. Что-то в этом взгляде было — трудно назвать точным словом. Не сентиментальность, нет. Просто два человека, которые знают друг о друге всё важное, и знают, что это никуда не денется.
Славка уехал на следующий день — времени оказалось в обрез.
Николай стоял за воротами и смотрел вслед джипу. Деревня. Тишина. Река блестит вдали.
Он постоял немного и вспомнил — вдруг, ни с того ни с сего — то письмо. Кривые буквы. Три строчки. Кляксу в конце. «Коля привет я ел кашу она была вкусная приезжай. Слава».
Сердце сжалось.
А отчего сжалось — и сам не мог понять.
Наверное, от воспоминаний.