Яшка лежал на боку, и его бока ходили ходуном, как меха старого аккордеона. В гостиной гремела музыка, кто-то из братьев Кирилла громко рассказывал анекдот про рыбалку, а я стояла в коридоре и смотрела, как на паркете расплывается лужа. Тягучая, с характерным запахом копченостей. Рядом с Яшкой валялся кусок шкурки от грудинки — той самой, которую тетя Тамара привезла «из самого лучшего мясного цеха в районе».
— Марина, ну что ты там застряла? — голос тети Тамары долетел из комнаты вместе с запахом дорогих духов и запеченной утки. — Кирилл уже тост за родителей поднимает!
Я не ответила. Присела на корточки. Яшка — мой золотистый ретривер, которого я брала еще крошечным комочком, пахнущим молоком, — даже не поднял головы. Только хвост один раз слабо стукнул по полу. Его глаза были полуприкрыты, а язык, обычно влажный и розовый, казался сероватым.
Я вспомнила, как десять минут назад тетя Тамара, сияя золотыми коронками, заговорщицки подмигивала Яшке у праздничного стола. Она тогда еще сказала: «Боже мой, Кирилл, какой он у вас худенький, одни кости! Разве так можно мучить животинку? Мариночка, ты его совсем не кормишь?»
Я тогда вежливо ответила, что у ретривера строгая диета из-за чувствительного пищеварения. Что никакой человеческой еды. Никаких «кусочков».
Видимо, для тети Тамары «строгая диета» звучала как личное оскорбление.
В гостиной снова захохотали. Я поднялась, вытирая руки о салфетку, и пошла в комнату. Шаги были тяжелыми, словно в ботинки насыпали песка. Я не смотрела на Кирилла, который в этот момент размахивал бокалом. Я смотрела на тетю Тамару. Она сидела во главе стола, прямая, как памятник самой себе, в своем неизменном темно-синем костюме с глухим воротником.
— Кто дал собаке копченую грудинку? — голос у меня получился сухим, как старая газета.
Музыка сразу стала тише. Кто-то нажал на паузу. Кирилл замер, не донеся бокал до рта.
— Марин, ты чего? — Кирилл попытался улыбнуться, но уголок рта у него нервно дернулся. — Праздник же. Ну, угостили пса немного, делов-то.
— Я спрашиваю: кто дал собаке грудинку? — повторила я, глядя прямо на Тамару.
Тетя Тамара медленно отставила тарелку. Она не покраснела, не смутилась. Наоборот, она как-то вся подобралась.
— Я дала, — сказала она отчетливо. — И что? Бедный пес на тебя такими глазами смотрел, как будто ты его неделю в подвале держала. Ему витамины нужны, мясо натуральное, а не эти твои сухари из мешка. Подумаешь, кусочек деликатеса. В мое время собаки помои ели и по пятнадцать лет жили.
— В ваше время, Тамара Игоревна, и детей касторкой лечили, — отрезала я. — Яшка сейчас лежит в коридоре, и его рвет кровью.
По комнате пронесся шепоток. Свекровь, мама Кирилла, всплеснула руками:
— Ой, да ладно тебе, Мариночка, не нагнетай. Ну, может, подташнивает его, бывает. Собаки они такие, очищаются...
Я не стала слушать. Я вышла в спальню, нашла телефон и набрала номер круглосуточной ветеринарки. Рука, державшая трубку, немного дрожала, но голос был твердым. Я лаборант, я привыкла к протоколам.
— Город Тольятти, улица Баныкина. Собака, ретривер, 4 года. Подозрение на острый панкреатит, возможно, отравление копченостями. Рвота с примесью крови. Пришлите машину, или я везу сама.
— Принимайте вызов, — ответили на том конце. — Бригада будет через пятнадцать минут.
Когда я вернулась в коридор, там уже стояла «делегация». Кирилл, тетя Тамара и его брат Олег. Они стояли вокруг Яшки, как на консилиуме. Яшка снова заскулил — тонко, жалобно.
— Ну вот, видишь, — бодро сказал Олег, — он же скулит, значит, живой. Марин, ну зачем врачей? Сейчас мы ему водички дадим, полежит и встанет. Ты просто паникерша. Вечно из мухи слона делаешь.
— Подойдешь к нему — я вылью на тебя этот графин, — сказала я Олегу.
Он отшатнулся. Я видела его лицо — недоуменное, обиженное. Он ведь хотел «как лучше». Они все всегда хотели «как лучше», при этом абсолютно игнорируя то, что я говорю. Десять лет я в этой семье, и десять лет мои слова для них — это просто фоновый шум. Марина слишком серьезная. Марина слишком педантичная. Марина слишком помешана на порядке.
Тетя Тамара вышла вперед. Она посмотрела на Яшку, потом на меня. В ее глазах не было жалости к собаке. Там была холодная ярость от того, что ее авторитет поставили под сомнение.
— Значит так, — произнесла она, и ее рука потянулась к шее. — Никаких ветеринаров здесь не будет. Это лишние траты и шум на весь дом. Кирилл, скажи своей жене, чтобы она успокоилась. Мы приехали из области на твой день рождения, а не на поминки пса смотреть. Дай ему угля активированного, и все пройдет.
Она начала поправлять воротник своего пиджака. Медленно, аккуратно, кончиками пальцев разглаживая ткань. Этот жест я знала наизусть. Когда Тамара начинала поправлять воротник, это означало, что дискуссия окончена, решение принято и обжалованию не подлежит.
— Тетя Тамара права, Марин, — подал голос Кирилл. — Давай подождем до утра. Ну правда, неудобно перед гостями. Люди издалека приехали...
Я посмотрела на Кирилла. В его глазах была мольба. Не о спасении собаки — о его собственном комфорте. Чтобы не было скандала. Чтобы тетя Тамара не обиделась. Чтобы юбилей прошел «как у людей».
В этот момент в дверь позвонили. Это была не скорая ветеринарная — это был первый звоночек того, что наш брак, такой же уютный и привычный, как старые тапочки, только что окончательно порвался.
Я распахнула дверь раньше, чем Кирилл успел дойти до коридора. На пороге стоял молодой парень в синем комбинезоне с эмблемой клиники. В руках — тяжелый чемоданчик.
— Где пациент? — спросил он коротко, не обращая внимания на праздничные наряды и запах утки.
— Здесь, — я указала на Яшку.
Врач сразу опустился на колени. Я видела, как он работает — быстро, уверенно, без лишних слов. Открыл пасть, посмотрел слизистые, измерил температуру. Я стояла рядом, сжимая в руке свой электронный термометр, который схватила в спальне. Глупо, конечно, у врача свой есть, но мне нужно было за что-то держаться.
— Так, — врач поднял глаза на меня. — Что давали?
— Копченая грудинка, — ответила я. — Жирная, со специями. Доза — примерно граммов сто пятьдесят, судя по остаткам на тарелке.
— Вы с ума сошли? — врач посмотрел на толпу родственников за моей спиной. — У этой породы поджелудочная — слабое место. Это же чистый яд для него.
— Да что вы понимаете, молодой человек! — тетя Тамара вышла в коридор, снова поправляя свой воротник. — Я всю жизнь в деревне прожила, у нас собаки свиные головы ели и ничего. Это вы, городские, их забаловали своими кормами импортными. Выманиваете деньги у честных людей.
Врач даже не обернулся. Он уже набирал что-то в шприц.
— Девушка, помогите подержать, — обратился он ко мне. — Нужно поставить катетер. Состояние тяжелое, обезвоживание уже началось. Будем капать здесь, потом, скорее всего, придется забирать в стационар на обследование.
Я опустилась на пол, прижала голову Яшки к себе. Он был горячим и тяжелым. Его ухо прижалось к моему плечу, и я почувствовала, как он мелко дрожит.
— Марин, — Кирилл подошел сзади, положил руку мне на плечо. — Слушай, ну раз врач приехал, пусть сделает укол и все. Зачем в стационар? Это же бешеные деньги. Мы же на отпуск копили...
Я сбросила его руку. Просто дернула плечом, не оборачиваясь.
— На отпуск, Кирилл? — я посмотрела на него снизу вверх. — Твоя тетя только что чуть не убила мою собаку, а ты считаешь деньги на отпуск?
— Да никто его не убивал! — выкрикнула Тамара из комнаты. — Неблагодарная! Я к ним с душой, с подарками, а она из-за шавки тут цирк устроила! Кирилл, ты посмотри на нее! Она же невменяемая!
Я видела, как тетя Тамара стоит в дверном проеме. Ее лицо налилось красным, но рука продолжала это механическое движение — поправлять, разглаживать идеально ровный воротник. Как будто это движение помогало ей удерживать каркас своей правоты.
— Тамара Игоревна, — сказала я очень тихо, когда врач закончил устанавливать катетер. — Я работаю в лаборатории «Тольяттиазота». Я каждый день имею дело с токсичными веществами. И я вам скажу так: то, что вы дали собаке, для его организма хуже аммиака. Если он не выживет, я подам на вас заявление за жестокое обращение с животными. У меня есть свидетели, и я сохраню ту самую шкурку для экспертизы.
В коридоре повисла тишина. Такая густая, что ее, казалось, можно было резать ножом. Даже гости в комнате перестали жевать.
— Ты... ты мне угрожаешь? — Тамара побледнела. Ее рука замерла у шеи. — В своем ли ты уме, девочка? Родственникам угрожать из-за пса?
— Она не в себе, тетя Тамара, — засуетился Кирилл. — Марин, извинись сейчас же. Ты что несешь? Какая полиция? Это же семья!
Я смотрела на мужа и видела абсолютно чужого человека. Мужчину, с которым я прожила восемь лет, делила хлеб, планы, надежды. Оказалось, что все это время я жила с декорацией. Он не был защитником. Он был модератором комфорта своих хамоватых родственников.
— Семья — это те, кто уважает мои правила в моем доме, — сказала я. — Ты знал, что Яшке нельзя жирное. Ты видел, как она его кормит, и промолчал. Ты соучастник.
— Да пошла ты со своей собакой! — Олег, брат Кирилла, схватил свою куртку. — Идемте, чего мы тут стоим. Нас тут за людей не считают. Тетя Тамара, пойдемте, я вас отвезу. Пусть она тут сама со своим катетером развлекается.
— Действительно, — Тамара вздернула подбородок. — Ноги моей в этом доме больше не будет. Кирилл, я была о тебе лучшего мнения. Выбрал себе змею подколодную.
Она еще раз, в последний раз, с силой дернула воротник пиджака, словно ставя точку, и направилась к выходу. За ней потянулись остальные. Свекровь что-то причитала, Олег громко топал ботинками. Кирилл стоял посреди коридора, переводя взгляд с меня на уходящую родню.
— Марин, останови их, — прошептал он. — Ты же понимаешь, что это конец? Они никогда этого не забудут.
— Я надеюсь на это, — ответила я.
Дверь захлопнулась. В квартире стало удивительно тихо. Только тихое попискивание капельницы и тяжелое дыхание Яшки.
Врач, который все это время молча делал свою работу, вдруг сказал:
— Хороший пес. Боец. Сердце крепкое, должен вытянуть. Но диета теперь — пожизненная. И никаких «добрых тетушек».
Я кивнула. Я сидела на полу, в своем праздничном платье, которое покупала специально для этого вечера. На подоле было пятно от лекарства. В комнате остался накрытый стол, гора еды, невыпитый коньяк и открытки с пожеланиями «счастья и долголетия».
Кирилл зашел в комнату, сел на диван и обхватил голову руками.
— Ты испортила мне праздник, — сказал он в пустоту. — Могла бы просто промолчать. Завтра бы все уехали, и мы бы спокойно его лечили.
Я посмотрела на него.
— Завтра его могло не быть, Кирилл. Ты это понимаешь?
— Это просто собака, Марина! — он вскочил. — Просто собака! А это — мои родные! Ты их выставила за дверь как преступников! Из-за куска мяса!
Я поняла, что спорить бесполезно. У нас были разные системы координат. В его мире «родня» имела право на все, включая медленное убийство того, кто тебе дорог. В моем мире любовь — это ответственность.
— Уходи, — сказала я.
— Что? — он замер.
— Уходи к ним. К тете Тамаре, к Олегу. К тем, кому важнее вовремя поднятый тост, а не жизнь живого существа. Иди, Кирилл. Тебе там будет спокойнее.
Он смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском. Потом усмехнулся — нехорошо, зло.
— Ну и оставайся со своим кобелем. Посмотрим, как ты запоешь через месяц, когда тебе на обследования денег не хватит.
Он сорвал с вешалки куртку и вышел, не закрыв за собой дверь. Сквозняк пробежал по коридору, шевельнув занавески.
Я подошла и закрыла замок. На два оборота.
Потом вернулась к Яшке. Врач уже собирал вещи.
— Я его забираю в клинику, — сказал он. — Состояние стабилизировал, но нужно подержать под наблюдением хотя бы сутки. Поможете донести до машины?
Мы вынесли Яшку на одеяле. Ночной Тольятти встретил нас прохладным ветром и огнями заводов на горизонте. Воздух был влажным, пахло весной и почему-то озоном.
Когда машина ветеринарки уехала, я осталась стоять у подъезда. У меня не было ключей от машины — они остались в куртке Кирилла, которую он унес. Не было даже кофты. Но мне не было холодно.
Я зашла в пустую квартиру. На столе все так же лежала та самая грудинка. Я взяла тарелку, подошла к мусорному ведру и вывалила все содержимое — утку, деликатесы, салаты. Все, что символизировало этот «праздник».
В спальне на тумбочке лежал мой талисман — электронный термометр. Я взяла его в руку. Пластик был теплым.
Я знала, что завтра будет тяжело. Будут звонки от свекрови, угрозы от Олега, нытье Кирилла. Будут счета из клиники. Но в этом доме больше никто и никогда не накормит мою собаку ядом, прикрываясь «добрыми намерениями».
Я проснулась в шесть утра от того, что в квартире было слишком тихо. Обычно в это время Яшка приходил к кровати и клал голову на край матраса, издавая короткий «уф», мол, пора гулять, мать, солнце уже встало. Сегодня тишина была ватной, давящей.
Я встала, накинула халат и первым делом вымыла пол в коридоре. Тщательно, с дезинфицирующим средством, вымывая каждую щелочку между паркетинами. Потом собрала разбросанные вещи Кирилла. Их оказалось немного — он всегда жил здесь как гость, не обрастая деталями. Сложила все в одну большую спортивную сумку, которую мы когда-то покупали для поездок на Волгу.
Телефон вибрировал на столе, не переставая.
«Марина, ты перегнула палку. Мама плачет, тетя Тамара в предынфарктном состоянии» — это от Кирилла.
«Ты неблагодарная дрянь, мы тебя в семью приняли, а ты...» — это от Олега.
Я не читала до конца. Просто смахивала уведомления. В голове крутилась только одна мысль: как там Яшка?
В восемь утра я была у дверей клиники.
— Волкова? — медсестра на ресепшене глянула в компьютер. — К вам сейчас выйдет врач. Подождите в холле.
Я села на жесткий пластиковый стул. Рядом женщина держала переноску с котом, кот истошно орал. Я смотрела на свои руки. Под ногтем остался след от синего маркера — вчера на заводе маркировала пробы.
— Марина Вячеславовна? — вышел вчерашний врач. Выглядел он помятым, видимо, смена была тяжелой. — Хорошие новости. Ночь прошла спокойно. Рвота прекратилась, показатели крови, конечно, аховые, но динамика положительная. Поджелудочная выдержала, хотя отек еще есть. Можете зайти к нему на пять минут.
Яшка лежал в боксе на мягкой подстилке. Увидев меня, он попытался встать, катетер в лапе натянулся.
— Лежи, дуралей, — прошептала я, опускаясь рядом.
Он лизнул мне руку. Его язык снова был розовым и теплым. Я уткнулась лбом в его шею и впервые за эти сутки разрешила себе просто подышать. Без злости, без планов, без обороны. Просто в такт его дыханию.
Когда я вышла из клиники, на парковке стояла машина Кирилла. Он сидел внутри, курил, глядя в лобовое стекло. Увидев меня, вышел.
— Как он? — спросил Кирилл. Голос был хриплым.
— Живой.
— Марин, давай поговорим. Спокойно. Без всей этой драмы.
Я остановилась.
— О чем, Кирилл? О том, что твоя родня — это святые люди, а я — истеричка?
— Ну зачем ты так. Тетя Тамара сегодня уезжает. Она... она расстроена. Сказала, что больше никогда к нам не приедет. Ты понимаешь, что ты разрушила отношения, которые строились годами?
Я посмотрела на него. На его аккуратную стрижку, на дорогую куртку, на этот виновато-агрессивный взгляд.
— Кирилл, эти отношения строились на том, что ты перед ними лебезишь, а они вытирают об нас ноги. Ты вчера видел, что Яшке плохо. Ты лаборант химпроизводства, ты тоже знаешь, что такое жировая эмболия и панкреонекроз. Мы вместе это учили, когда ты еще пытался получить диплом. И ты молчал.
— Я не хотел скандала! — выкрикнул он. — Не хотел, чтобы юбилей превратился в разборки!
— Ты выбрал юбилей вместо жизни того, кто тебя любит просто так. За то, что ты есть. Знаешь, в чем разница между тобой и Тамарой? Она просто дремучая и злая. А ты — предатель. Это хуже.
Я обошла его и пошла к автобусной остановке.
— Сумка с твоими вещами стоит у двери, — бросила я через плечо. — Замок я сменю сегодня в двенадцать. Успеешь — заберешь. Не успеешь — выставлю в подъезд.
— Ты не посмеешь! Это и моя квартира тоже! — крикнул он вслед.
— Квартира оформлена на мою маму по дарственной до брака, Кирилл. Ты же сам это знаешь. Так что — беги. Тетя Тамара, наверное, уже воротник поправляет, ждет тебя.
Я села в автобус. Номер восемь, он всегда ходил полупустым в это время. Прислонилась лбом к холодному стеклу. По обочине проплывали серые пятиэтажки, голые деревья и вывески магазинов.
Дома я первым делом вызвала мастера по замкам. Он приехал быстро, мужик в спецовке с запахом табака.
— Обидел кто? — спросил он, ковыряясь в личинке.
— Ошиблась адресом, — ответила я.
Когда замок щелкнул новой, непривычно тугой пружиной, я почувствовала, как в груди что-то отпустило. Я заварила себе крепкий чай — без сахара, как люблю. Села у окна.
Через час пришло сообщение от Кирилла: «Забрал вещи. Ты еще пожалеешь. С такой мегерой никто не уживется».
Я удалила чат. Потом заблокировала номер.
Вечером я снова поехала в клинику. Яшку выписывали домой при условии строгого соблюдения режима. Врач выдал мне список лекарств и огромный пакет со специальным лечебным кормом.
— Справитесь? — спросил он, помогая загрузить пакет в такси.
— Теперь — точно справлюсь.
Мы вернулись домой. Яшка медленно обошел квартиру, обнюхал пустые углы в коридоре, где раньше стояли кроссовки Кирилла. Потом подошел к своему коврику, три раза повернулся вокруг себя и тяжело вздохнул.
Я села на пол рядом с ним. Достала из кармана свой талисман — термометр. Он был мне больше не нужен для защиты, но я оставила его на полке. Как напоминание.
В квартире пахло чистотой и немного — ветеринарной аптекой. Я открыла окно, впуская ночной воздух Тольятти. Где-то далеко гудели заводы, город жил своей обычной, суетной жизнью.
Яшка положил голову мне на колено. Его уши были холодными, но дыхание — ровным.
Я достала телефон и удалила из контактов всю «родню». Всех этих Тамар, Олегов и Светочек. Имя Кирилла я удалила последним.
Яшка закрыл глаза. Я смотрела, как подергиваются его лапы во сне — наверное, ему снилось, что он бежит по полю, где нет никаких теток в синих пиджаках, никаких грудинок и никаких предательств. Только ветер и бесконечное золото травы.
Я набрала номер мамы.
— Мам, привет. У нас все хорошо. Яшка поправляется. Да, одна. Нет, не грустно.
Я положила трубку. Посмотрела на пустую прихожую.
На вешалке одиноко висел мой поводок. Я протянула руку и поправила его, чтобы висел ровно.
Потом пошла на кухню и поставила чайник. Вода закипела не сразу.
Я переставила стул к окну. Села.
