Размышления практикующего аналитика о том, что приходит после нарциссизма
В этой статье: Чем болела каждая эпоха · Культура полетов и зал ожидания · «Мне нужна просто обувь» · Что слышит аналитик сегодня · Раны как ступени · Что рождается в пустоте
Я люблю иногда поразмышлять об общечеловеческой динамике в контексте развития психики. Отложить в сторону конкретного клиента, конкретную историю и посмотреть на то большое движение, которое происходит с человеческой душой на протяжении столетий. Каждая эпоха порождает свою характерную форму страдания, и если внимательно присмотреться к тому, с чем люди приходят за помощью, можно увидеть в их личной боли боль самого времени.
Чем болела каждая эпоха
Во времена Фрейда самым распространенным расстройством была истерия. Пациентки – преимущественно женщины – приходили с телесными симптомами, которым не находилось медицинского объяснения: параличи, слепота, судороги, потеря голоса. Тело говорило то, что было запрещено произносить вслух. Викторианская эпоха с ее жестким моральным корсетом загнала в подполье целые пласты человеческого опыта – прежде всего то, что связано с желанием и агрессией, – и оттуда они прорывались единственным доступным путем: через тело. Истерия была болезнью подавления, болезнью эпохи, в которой человеку было запрещено знать о себе слишком много.
Двадцатый век принес две мировые войны, колоссальную разруху, целые поколения, выросшие в условиях тотального дефицита: дефицита безопасности, дефицита заботы, дефицита стабильного присутствия значимого взрослого. И на этом фоне начала формироваться другая форма психического страдания – нарциссизм.
Слово «нарциссизм» настолько затерлось от бытового употребления, что стоит вернуть ему глубину. В психологическом понимании это прежде всего голод. Ребенок, который не получил достаточного отклика – «я тебя вижу, ты есть, ты ценен», – вырастает во взрослого, бесконечно ищущего этот отклик вовне. Зеркало, подтверждение, восхищение – все это попытки заполнить пустоту, которая образовалась в самом начале. Нарциссическая рана – это рана зеркала, рана несостоявшегося отклика. И это давно уже не проблема отдельных людей – это культурная тенденция, способ функционирования целого общества.
Вторая половина двадцатого века предоставила для этого голода идеальную питательную среду. Рыночная экономика, культура потребления, массовые медиа предложили способ его утолить – или, точнее, создали иллюзию утоления. Ты – то, чем ты обладаешь. Ты – то, что ты можешь показать. Квартира, машина, отпуск, бренды, а позже, с приходом социальных сетей – тщательно выстроенный образ успешной жизни.
Нарциссическая культура – это как культура полетов. Все время куда-то лететь: к новым высотам, новым местам, новым достижениям. Сам полет и есть смысл. На табло – расписание рейсов: карьера, квартира, Бали, следующая цель. Тревога есть, но есть и структура, есть маршрут: «Я достигну этого, и тогда я буду в порядке».
Философы культуры описывают похожую динамику: общество перешло от мира запретов («тебе нельзя») к обществу достижений («ты можешь»). Казалось бы, освобождение. Но «ты можешь» незаметно превратилось в «ты должен мочь». Человек эксплуатирует себя сам, впитав эту идею до костей. И когда «я могу» упирается в «я больше не могу» – наступает выгорание, депрессия, синдром дефицита внимания. Мы теряем способность к паузе, к скуке, к тому, чтобы просто быть, ничего не делая. А ведь именно в паузе часто рождается контакт с чем-то глубоким в себе. Общество, которое не может остановиться, отрезает себя от собственной глубины.
Это видно даже по детям. СДВГ – один из самых частых диагнозов у детей сегодня. Можно говорить о генетике и нейрохимии. Но дети всегда были самыми чувствительными сейсмографами культуры. Когда все вокруг устроено так, чтобы внимание постоянно переключалось – экраны, уведомления, мгновенные вознаграждения, – способность к глубокому сосредоточенному присутствию становится почти невозможной. Среда, в которой растет ребенок, по своему устройству враждебна тому виду внимания, который мы называем нормой. Дети просто не умеют сидеть в зале ожидания – потому что их никто этому не учил. Вся культура учила их летать.
Мне нужна просто обувь
А теперь представьте: рейсы отменены. На табло – ни одного нового времени вылета. Вы сидите в зале ожидания, вокруг такие же ждущие. Кто-то нервничает, кто-то листает телефон, кто-то заснул в неудобной позе. Кофе в автомате невкусный, но вы берете его уже третий раз – просто чтобы что-то делать. Вы не дома, не в пути, не в точке назначения. Вы – между.
Примерно это и происходит сейчас. Нарциссическая система координат начала давать сбои – и дело совсем не в том, что люди вдруг прозрели. Внешние опоры, на которых эта система держалась, начали обрушиваться. Экономика, геополитика, инфляция, нестабильность – все это подточило фундамент. Многие цели, которые казались само собой разумеющимися еще пять-десять лет назад – покупка жилья, новый автомобиль, свободные путешествия – для огромного количества людей стали объективно недоступны. Рейсы отменены, и никто не знает, когда возобновятся.
Человек не успел дорасти до отказа от этих опор. Они не были осознанно пересмотрены. Они были отняты. В глубоком личном кризисе человек иногда обнаруживает, что его прежние ценности были ложными, и это больно, но в этой боли есть движение. Здесь же прежние ценности просто перестают быть доступны, при этом оставаясь желанными.
Я замечаю это даже на бытовом уровне. Тенденция последних лет: от брендов к маркетплейсам с товарами без имени. Можно прочитать это как рациональный выбор – покупательская способность падает. Но мне хочется заглянуть глубже. Бренд никогда не был просто переплатой. Бренд – это желание, оформленное в образ. «Я хочу быть таким человеком, который носит это.» Когда человек говорит «мне нужна просто обувь», стоит задуматься, какое чувство стоит за этим «просто». Иногда – зрелая простота человека, который знает, кто он. Но нередко за этим стоит тихая капитуляция: мне уже все равно, я не верю, что через обладание что-то изменится, но я и не нашел другой системы координат. Желание угасает – потому что нет больше сил хотеть. И нет больше веры получить.
Пандемия ковида стала буквальным воплощением этого зала ожидания. Карантин физически посадил людей на землю, убрал внешнюю активность, поместил наедине с собой. Для кого-то это могло стать пространством для рефлексии. Но далеко не все были готовы оказаться в зале ожидания без расписания. Многие столкнулись с невыносимой пустотой, от которой прежде удавалось убегать в бесконечную занятость. И после ковида многие так и не вернулись к прежнему ощущению жизни – как будто остановка обнажила то, что раньше было прикрыто движением.
А в этом вынужденном зале ожидания, где деваться некуда, начинают всплывать вопросы, от которых раньше спасал сам полет. А куда я лечу? А зачем? А что я там получу? А что будет, когда вернусь? Система ценностей, которая прекрасно работала в воздухе, на земле начинает переосмысливаться.
Что слышит аналитик сегодня
Я вижу это каждый день. Люди приходят в состоянии подвешенности – иногда совершенно буквальной: на пороге увольнения, без работы, или в такой тяжести, что ни уйти, ни остаться. Тревога о деньгах, о будущем. И когда с одним и тем же приходят разные, не связанные между собой люди, это трудно списать на личные обстоятельства. Это что-то, чем дышит само время.
Истерия была формой страдания – у нее было имя и очертания. Нарциссизм – тоже. То, что я наблюдаю сейчас, – больше похоже на переходное состояние, в которое человек попадает, когда прежнее исчерпало себя, а новое еще не оформилось.
Исследования подтверждают: диссоциативные переживания – ощущение нереальности происходящего, отстраненность от собственных эмоций, взгляд на свою жизнь «со стороны» – среди молодых взрослых приблизились к статистической норме. То, что раньше считалось клиническим симптомом, становится «обычным» состоянием. Может быть, это то, как переходное пространство ощущается изнутри. Цифровая среда с ее множественными аккаунтами и фрагментированным присутствием только усиливает это ощущение – человек привыкает быть «частично здесь».
Раны как ступени
Если выстроить в линию истерию, нарциссизм и вот это нынешнее состояние подвешенности и смотреть на них только как на последовательность болезней, картина получается тревожной – как будто каждая эпоха обнаруживает новый разрыв, и мы не знаем, куда эта линия ведет. Но что если за каждым из этих разрывов стоит не только болезнь? Что если это симптомы роста?
Каждая стадия развития – и одного человека, и, если мы допускаем аналогию, человечества – сопровождается своим страданием. Ребенок, который отделяется от матери, страдает – но без этой боли сепарации нет отдельной личности. Подросток, который бунтует и чувствует себя потерянным, тоже страдает – но в этом страдании рождается его самостоятельность.
Истерия – тело кричит о том, что запрещено произносить. Какой рост за этим? Психика впервые пытается осознать вытесненное. Тело «заговорило» – и это означало, что бессознательное больше не может оставаться в подполье. Первый шаг: внутри меня есть нечто, чего я не знаю о себе.
Нарциссизм – образ себя отщеплен от подлинного «Я». Задача смещается глубже: кто я на самом деле, если убрать маску? Само появление этого вопроса – гигантский шаг. Концепция индивидуации в аналитической психологии выросла именно из этого различения – маска и то, что за ней. Позже к теме идентичности подошли и другие школы, каждая по-своему. Человечество училось различать образ себя и подлинное «Я».
А что стоит за тем, что мы переживаем сейчас? (И здесь я приглашаю к размышлению.) Моя гипотеза – что за этим пороговым состоянием стоит попытка психики выйти за пределы привычного «Я». Сильное, автономное, достигающее Эго сделало свою работу – отделилось, завоевало, построило. Теперь на горизонте нечто другое: необходимость отпустить контроль, допустить в себя что-то большее. И это переживается как потеря себя, потому что для привычного «Я» любое ослабление его позиций выглядит как угроза.
В моей практике состояние отключенности от себя – частое явление. И я заметила: эта отключенность часто оказывается последним рубежом перед контактом с чем-то подлинным. Как будто психика выставляет стену именно потому, что за ней – что-то настоящее, и приближение к нему пугает. Иногда это подлинное прорывается через тело – через панические атаки, через внезапную тревогу, которой человек не может найти объяснения. В контейнере аналитических отношений эту панику можно прожить, и тогда за ней открывается то, от чего психика так долго защищалась: живое чувство, настоящая боль, подлинное желание.
Когда подобный процесс разворачивается в масштабе общества – без контейнера, без осознания того, что происходит, – та же энергия прорыва оборачивается тревогой, паникой, хаосом. Без контейнера переходное состояние легко превращается в хроническую замороженность, в апатию – в то самое «я ничего не чувствую и ничего не понимаю». Материал, который мог бы стать почвой для трансформации, просто застывает.
Обрушение ложных опор извне делает ту работу, которую человек сам, возможно, никогда бы не решился сделать. Парадоксальным образом кризис, который никто не выбирал и не хотел, может оказаться тем самым толчком, который заставляет наконец задать себе настоящие вопросы. Самолеты перестали летать – и в тишине зала ожидания впервые становится слышно то, что заглушал шум двигателей.
Прогресс – в самом факте того, что прежние защиты перестают работать. Истерия «работала» как защита столетиями. Нарциссизм «работал» как культурная стратегия десятилетиями. Теперь и он перестает работать. Это болезненно, но это означает, что психика движется. Она не позволяет остаться на прежнем уровне.
Что рождается в пустоте
Пожалуй, мы не можем с уверенностью сказать, что именно рождается в этом зале ожидания. Мы находимся внутри процесса, и из этой позиции невозможно увидеть его целиком. Время покажет, как стоило бы оценивать то, что происходит.
Но кое-что я замечаю. Те люди, которые находят в себе мужество не бежать из этой пустоты, не заполнять ее судорожно новыми целями и отвлечениями, – иногда начинают обнаруживать в ней нечто неожиданное. Когда прежние ориентиры перестают работать, когда внешние зеркала разбиваются, появляется шанс на контакт с чем-то более глубоким. С чем-то тихим, внутренним, несводимым к достижениям и обладанию.
Мне слишком хорошо известно из собственной практики, как мучительно бывает это пороговое состояние – когда старое уже умерло, а новое еще не родилось. Выдерживать это, не разрешая преждевременно, – пожалуй, самое трудное, что можно попросить человека сделать. И самое ценное.
Эта статья – размышление аналитика, который каждый день встречается с людьми, проживающими этот переход, часто не понимая, что это переход. Возможно, я и сама нахожусь в подобном переходе, как минимум, как часть общества. И если моя статья может что-то дать читателю, то, может быть, узнавание. Возможность увидеть свое переживание в более широком контексте – как часть общечеловеческого движения. И, возможно, немного больше терпения к себе в этой пустоте, которая пока не имеет имени.
Потому что именно в таких пустотах, если хватает мужества в них оставаться, рождается то, чему прежний мир не оставлял места.
Автор: Алёна Васильева
Психолог, Юнгианский психолог Психоаналитик
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru