В очереди стояли молча. Не переговаривались, не смотрели друг на друга. Пахло хлоркой. За дверью было слышно радио — его включали громче, когда начинало кричать.
Это не страшная история. Это обычная история. Через неё прошли матери, бабушки, соседки. Миллионы женщин советской страны, которая на весь мир гордилась своим прогрессивным законодательством — и при этом отказывала им в обезболивании.
Парадокс в том, что СССР был первым в мире государством, легализовавшим аборты. Случилось это в 1920 году — на полвека раньше, чем в США, Великобритании или Франции. Большевики объявили это победой: женщина свободна, её тело принадлежит ей. Красиво звучало. На бумаге выглядело революционно.
Только вот параллельно государство так и не наладило производство нормальных контрацептивов. О предохранении врачи не говорили с пациентками — это считалось неприличным. Сексуального просвещения не существовало в принципе.
В результате на 100 рождённых детей приходилось 300 абортов.
Не опечатка. Триста.
Аборт стал единственным доступным способом планирования семьи для миллионов советских женщин. Не выбором — необходимостью. И государство об этом прекрасно знало.
Когда в 1936 году Сталин запретил аборты, чтобы повысить рождаемость, смертность женщин от подпольных операций немедленно выросла вдвое. К началу 1950-х годов она превысила 70% от всех случаев материнской гибели. Запрет не дал населения. Он дал трупы.
В 1955 году аборты снова разрешили. Сам указ, подписанный Ворошиловым, формулировал это честно: нужно устранить «большой вред, причиняемый здоровью женщины абортами, производимыми вне лечебных учреждений». То есть государство признало: запрет не работал. Женщины всё равно шли к подпольным врачам — просто теперь их некому было спасать, если что-то шло не так.
Но вот что интересно: даже после легализации ничего особо не изменилось для самих женщин.
Да, операцию теперь делали официально. В больнице, с документами, в специальном отделении — которое в народе называли «абортарием». Слово говорит само за себя.
Наркоза не давали. Это не преувеличение и не советский ужастик. Это задокументированная практика, которая сохранялась вплоть до 1990-х годов. Максимум — укол новокаина. Иногда — лёд, чтобы «онемело». Если хотелось нормальной анестезии, нужно было договариваться отдельно, платить отдельно. Ампула рауш-наркоза стоила около 50 рублей плюс официальная стоимость аборта — ещё 60 рублей. При средней зарплате женщины в 70-х — 120 рублей в месяц.
Врачи кричали. Не все, но многие. «Надо было раньше думать», «вам нравятся конфетки, а платить цену не хотите» — это цитаты, зафиксированные в материалах советской прессы времён перестройки, когда тема наконец вышла на поверхность. Иностранные журналисты писали о советских абортариях с неподдельным ужасом — и именно потому, что происходящее там принципиально отличалось от западной дискуссии о праве на выбор. Там спорили о правах. Здесь вопрос стоял иначе: может ли женщина рассчитывать хотя бы на обезболивающее.
После операции не оставляли отлёживаться. Больничный лист не выдавали. Выдавали справку для работы, в которой в графе «диагноз» стояло слово «аборт».
Именно поэтому большинство женщин уходили домой сами — через два-три часа после операции, пешком, потому что брать такси было стыдно. Чтобы соседи не видели. Чтобы на работе не знали. Чтобы справку с таким диагнозом видело как можно меньше людей.
Понимаете парадокс? Аборт был совершенно законной процедурой — и одновременно чем-то постыдным, за что женщину осуждали все: коллеги, врачи, соседи. Государство говорило «можно», но общество говорило «нельзя». А государство этому не мешало.
Некоторые, лишь бы не позориться перед начальством, шли не в официальную больницу, а к нелегалам. Делали аборт в подвале, у непонятных людей, без всяких гарантий. Потому что справку с диагнозом в трудовую книжку им казалось страшнее, чем риск умереть.
Это не случайность и не дикость отдельных людей. Это закономерный результат системы, которая одной рукой давала права, а другой — выстраивала такую среду стыда и осуждения, что этими правами было невозможно воспользоваться с достоинством.
Пик советских абортов пришёлся на 1964 год — 5,6 миллиона только в РСФСР, 7 миллионов по всему Советскому Союзу. Это не статистика распущенности, как любили говорить тогда. Это статистика отсутствия альтернативы.
Некоторые женщины делали по 10, 15, 20 абортов за жизнь. Не потому что так хотели. Потому что больше не из чего было выбирать.
Это история не про аборты как таковые. Это история про то, как можно дать женщине формальное право — и одновременно сделать всё возможное, чтобы им было невозможно воспользоваться с достоинством. Без боли, без стыда, без страха, что завтра весь завод будет знать.
Большинство об этом не думает. А зря.
Потому что когда сегодня заходит разговор о регулировании репродуктивного здоровья, советский опыт даёт очень конкретный ответ: запреты не останавливают. Они только убирают защиту. А стыд и молчание — это тоже форма запрета, просто без закона.
Очередь в коридоре, запах хлорки, радио на полную громкость.
Они молчали. Мы можем говорить.